Волк среди волков
Шрифт:
Вдруг она что-то вспомнила, она быстро оборачивается к нему, хочет что-то сказать…
Но при виде его холодного, сумрачного лица слова застревают у нее в горле. Она садится за письменный стол, макает перо в чернила, она тоже пишет, на ее лице улыбка. Что-то пришло ей в голову, нет, она не эгоистка, он не прав — ведь вот она думает о нем, хочет порадовать его.
Бегло прочитывает она заявление, которое только что находила унизительным, равнодушно подписывает. Затем берет в руки записку…
— Вот, господин Пагель, у меня есть еще кое-что для вас. Вы видите, я ничего не забываю. Когда это возможно, я все устраиваю. До свиданья, господин Пагель, и еще раз большое спасибо. — Она уходит.
Пагель стоит посреди конторы. Он уставился на дверь, он уставился на зажатую в руке бумажку. Никогда еще, кажется ему, не выглядел он таким дураком.
В руках у него расписка, на которой фрау Эва фон Праквиц, от имени своего и мужа, подтверждает, что она получила у господина Вольфганга Пагеля заем в две тысячи золотых марок, две тысячи — прописью…
Пагель кажется себе очень смешным.
Он в бешенстве комкает расписку.
Но нет, он одумался. Тщательно расправил ее. Сложил вместе с заявлением и спрятал в бумажник.
«Ценные сувениры!» — ухмыляется Пагель.
Он почти весел.
Все, что юный Вольфганг Пагель завоевал за четыре месяца своей работы в Нейлоэ, — дружба, уважение, — все было сразу утрачено за четыре последних дня его пребывания в имении. Долго еще после этого говорили в деревне, что Мейер-губан на что был подлец, но такого бессовестного пройдохи, такого ханжи, как Пагель, свет не видывал! Ни стыда, ни совести! Ворует у всех на глазах — среди бела дня!
— Не буду обращать на них внимания, — решительно сказал Пагель вечером второго дня Аманде Бакс. — Но порой я готов сквозь землю провалиться! Этот старый болван Ковалевский, узнав, что я продал мяснику пять свиней, набрался духу сказать мне: «Это вы напрасно, господин Пагель. А если узнает жандарм!»
— Уж вы бы лучше хорошенько разозлились, дали бы себе волю, — сказала Аманда Бакс. — Чего ради вы были всегда добры и хороши ко всем? Вот вам и спасибо. Меня тоже сегодня спрашивали в деревне, как мне спится в постели барыни, и не стану ли я носить барынины платья…
— Ну и люди! — с досадой бранится Пагель. — Всякой пакости готовы поверить. Ни минуты не сомневаются, что я продаю скот за спиной хозяев и кладу деньги в карман и что мы только по своей наглости, без разрешения, водворились на вилле. Неужели ни одному дьяволу не придет в голову, что так распорядились хозяева? Не могу же я совать каждой бабе под нос свою доверенность!
— А они и не хотят иначе судить, — с торжеством сказала Аманда. Подумаешь, невидаль какая — делать то, что велела вам барыня. Но если вы среди бела дня растаскали половину имения — это находка, тут есть о чем посудачить.
— Аманда! Аманда! — возвестил Пагель тоном пророка. — Чует мое сердце! Когда приедет старик тайный советник и посмотрит, что я здесь натворил, а его супруга послушает, что болтают бабы — не знаю, защитит ли меня бумажонка, которая лежит в моем портфеле. Боюсь, очень боюсь: придется мне вылететь из Нейлоэ под шум и гром бури.
— Да ведь вам не привыкать стать, господин Пагель, — утешала его Аманда. — Ведь всегда так бывало, что больше всех доставалось вам, — что же тут нового!
— Правильно, — сказал Пагель. — Она сегодня дважды звонила из Берлина, почему нет денег? Говорит, что ей нужно еще много денег. Похоже, что она собирается купить магазин — хотя мне трудно представить себе магазин, где за прилавком будет стоять фрау фон Праквиц. Ох, придется мне набраться духу и спустить завтра молотилку — а уж что тогда скажет старик…
Но сначала на сцену выступил некто другой: на следующий день в усадьбу прикатил на велосипеде местный жандарм, как раз в тот момент, когда продавалась молотилка. Он был так смущенно вежлив и фальшиво любезен, что насчет его дурных намерений нечего было и сомневаться. Пагелю поэтому нетрудно было вести себя с ним очень нелюбезно, и когда жандарм, наконец, попросил, чтобы ему сообщили адрес хозяев, Пагель наотрез отказался.
— Господа фон Праквиц не желают, чтобы их беспокоили. Я — их доверенное лицо. Если вы имеете, что сказать им — скажите мне.
Но этого-то жандарм и не хотел. Так он и уехал ни с чем, очень рассерженный.
А Пагель продолжал торговаться с покупателем молотилки. Хороша была машина, но торговец, приехавший из ближайшего городка, не хотел дать за нее и десятой части ее действительной стоимости: во-первых, денег в те дни было совсем мало, во-вторых, во всей округе уже толковали, что какой-то сумасшедший разбазаривает Нейлоэ.
— Погодите-ка, вы, — вдруг раздался негодующий голос. — Вы хотите продать молотилку?
— А вы хотите купить ее? — спросил Пагель и с любопытством взглянул на человека в брезентовом плаще и в крагах. Он догадывался, кто это. Ведь сзади стояла гоночная машина, о которой в свое время так много говорили.
— Позвольте, — возмутился приезжий. — Я сын господина тайного советника фон Тешова!
— Значит, вы и есть братец фрау фон Праквиц, — с довольным видом установил Пагель и снова обратился к покупателю машины. — Так скажите же наконец разумное слово, господин Бертрам, или ящик остается здесь!
— Конечно, ящик остается здесь! — с гневом воскликнул наследник. — Если вы хоть слово скажете, господин Бертрам, я никогда больше не стану вести с вами никаких дел.
Покупатель с опаской переводил взгляд с одного на другого. Пагель только улыбался.
— Да, если так… — смущенно пробормотал господин Бертрам и исчез с гумна.
— Восемьсот рентных марок ухнуло! — с сожалением сказал Пагель. Восемьсот марок я бы из него выжал. Ваша сестра будет очень сожалеть.
— Черта с два будет она сожалеть! — крикнул брат. — Восемьсот марок за почти что новенькую «шютте-ланц», которая и сейчас стоит свои шесть тысяч — вот так, как она есть. Да вы…
— Надеюсь, вы не на меня кричите, господин фон Тешов, — дружелюбно сказал Пагель. — Иначе я не дам вам объяснений, ради которых вы, надо думать, явились, а вынужден буду прогнать вас со двора.
— Меня — со двора моего отца! — сказал ошеломленный сын, уставившись на Пагеля. Но в глазах Пагеля было нечто, заставившее его сказать спокойнее: — Ну, где тут можно поговорить об этом ящике? — И с угрозой: — Только дурачить себя я не позволю, господин…