Чтение онлайн

— Не понял, — Отто вернул ей бутылку и поцеловал ее в шею под ухом. — И чем они отличаются от обычных людей, которые просто хотят друг друга? Мы с тобой тоже ничего другого сейчас не делаем.

— Я тебе сегодня готовила решти, — прошептала Рене, сделала глоток. — А чем отличаются… Не знаю. Наверное, тем, что мы еще разговариваем, а они — только трахаются.

Она уже напрочь забыла о том, что в начале их романа почти месяц назад она так активно возражала против использования этого слова. Привыкла. С кем поведешься…

— Хочу быть имбецилом, — сказал Отто, и в его голосе не было ехидства и насмешки. Казалось, он говорит серьезно. — Разве это не здорово? Ни о чем не думать, только трахаться… Верно говорят, да? Многие знания — многие печали, — он негромко засмеялся.

— Да, — ей на глаза вдруг навернулись слезы. — Они просто вместе и все. И они знают, что это навсегда, вернее, они не понимают, что может быть как-то по-другому. Они вообще ни о каком «завтра» и не подозревают, для них есть только прекрасное «сейчас». И он не должен уезжать почти на месяц… А она… — Рене всхлипнула, ее слезинка упала на его голую грудь.

— Не плачь, малыш, — прошептал Отто, и неожиданно его голос тоже дрогнул. Он был в здравом уме и трезвой памяти и знал то, чего не знала она. Знал, что завтра они расстанутся навсегда. Что он делает? Как он может бросить ее? Как же он будет жить без этой девушки, без ее объятий, без ее шпилек, без ее улыбок, слез и болтовни, без ее теплого, легкого, такого нужного присутствия в его жизни? Рене!.. Его сердце просто разрывалось на части. Он и правда именно сейчас многое отдал бы за то, чтобы не знать того, что он знает. Чтобы воображать хотя бы только сегодня, что у них все навсегда… Какие же они счастливые, эти чертовы имбецилы… Отто лихорадочно порылся в своей слишком умной голове в поисках подходящей темы для разговора, чтобы заставить ее развеселиться и перестать плакать, но как-то ничего не находилось по приказу. И вдруг она сама попросила:

— Расскажи мне, Отто. Расскажи, как ты рос. Как ты приехал сюда. Как ты попал в сборную. Пожалуйста.

Он зажмурился на миг, прижался губами к ее теплой макушке. Он искал тему для разговора, и она сама подсказала ему, только это было то, о чем он никогда ни с кем не говорил. Ну и пусть. Сегодня — можно.

Он начал рассказывать. Без особых подробностей, короткими, довольно корявыми фразами. Почти все из этого он рассказывал вслух впервые. Про школу, про лыжи, про работу в сервисе, про жестокие драки и борьбу за каждый франк, про университет и про сложный, не всегда понятный и приятный мир за кулисами большого спорта. Он не жалел себя, не старался смягчить свои косяки и не выпячивал свои успехи, его описание было точным, лаконичным, иногда циничным и — насколько это возможно — беспристрастным. Но Рене легко представляла себе расчетливого, гордого, отчаянно храброго, самоуверенного и заносчивого, но при этом сильного и упрямого мальчишку, который не боялся ни тяжелой работы, ни неудач, ни боли, ни травм, ни бедности, ни Бога, ни черта, который получал шишки, но каждый раз вставал и шел дальше, не боялся грести против течения. И добился своего. Рене прижалась к нему, прошептала:

— Ты, наверное, очень гордишься собой. И тем, чего ты достиг.

Он помолчал, отхлебнул из бутылки, наконец, усмехнулся:

— Есть такое.

— И совершенно правильно, — Она пропускала сквозь пальцы его густые светло-пепельные кудри. — Тебе только 21 год, а весь мир уже у твоих ног. Есть чем гордиться. Твоя карьера для тебя важнее всего на свете, правда?

— Конечно, — не задумываясь, ответил он. — Что может быть важнее?

«Любовь, семья,» — мысленно ответила ему Рене, но вслух не сказала этого, зная, что он ее не поймет. Для него и то, и другое — совершенно абстрактные понятия. А ей было в общем нечем гордиться. И не о чем рассказать ему в ответ. Она медленно скользила губами по его телу, заранее ужасаясь тому, что ей придется почти месяц ждать его возвращения.

— Я буду скучать по тебе, Отто, — прошептала она.

— И я по тебе, — ответил он, и она заулыбалась, не веря своему счастью. Он будет по ней скучать? Правда, что ли? А он и имел в виду то, что сказал. Он будет скучать без нее…

Может быть даже, всю жизнь…

Рене была так счастлива. Казалось, что все шероховатости, которые так портили их отношения в последнее время, исчезли, растворились, ушли навсегда. Отто был точно как в самом начале — такой веселый, ровный, спокойный, не грубил и не пытался ее уколоть. Они много смеялись. Они вместе принимали душ, потом он закутывал ее в огромную махровую простыню и нес на кровать, где снова и снова любил ее. Она знала — теперь все будет хорошо, теперь между ними все наладится, а он просто прощался с ней — каждым взглядом, каждым прикосновением, каждым поцелуем. Она полагала, что их ждет три недели разлуки, а он знал, что разлука будет вечной. Дни летели, и часы отстукивали последние секунды отпущенного им вместе срока.

Они стояли в коридоре — ему уже надо было уходить — и никак не могли расцепить объятия, не могли оторваться друг от друга. Он прижал ее к себе так крепко, целовал ее, не понимая, как он будет жить без нее. Она плакала, и он чувствовал на губах соленый вкус ее слез. Она хотела, чтобы он сказал, что скоро вернется, и он знал, что должен это сказать, но он не мог врать. Если бы он и захотел что-то сказать, не смог бы — он даже дышать не мог, не то что говорить. Все, он должен уходить. Он аккуратно, но решительно освободился из ее объятий и вылетел из квартиры, мягко захлопнув дверь. Он не стал ждать лифт, бросился вниз, и ковер на лестнице заглушил его шаги.

Его машина стояла недалеко от подъезда, он сел за руль и вылетел на дорогу. Если бы он был на мотоцикле, вполне мог бы списать резь в глазах на встречный ветер. Он включил радио, закурил сигарету, взял себя в руки. Все позади. Он снова свободен и одинок. У него всего час, чтобы заехать домой, побросать в сумку вещи, мчаться в аэропорт и успеть на рейс до Калгари.

Рене улыбнулась сквозь слезы, прислонилась к стене. Он любит ее. Не может быть, чтобы не любил. Наверное, он сам это понял и поэтому перестал ерничать. Теперь у них все-все будет хорошо. Она понадеялась, что он позвонит уже сегодня, откуда-нибудь из аэропорта, и будет звонить из Америки.

Но он не позвонил. Она говорила себе, что мужчины не придают такое значение телефонным звонкам. Она грезила наяву, думая о нем постоянно, уже верила, что скоро они будут жить вместе. Она мысленно занималась благоустройством его пустой квартиры, одну покупку совершила наяву — на предрождественской распродаже в Нидерхофе она купила очень дорогую медную турку взамен его обугленного ковшика с оплавленной ручкой (в котором он варил очень вкусный адски крепкий кофе). Она любила его так сильно, что не сомневалась в его ответном чувстве, тем более что между ними была такая страсть, такое желание. Она засыпала, прижимая к себе его темно-серую майку, которую он забыл у нее в спешке. От нее чуть уловимо пахло стиральным порошком и табаком.

Отто царил в Америке. Тамошние трассы пришлись ему по душе, а он сам очень нравился американцам, несмотря на то, что был европейцем, и они его принимали на ура. Девушки так и вились вокруг него, он постоянно находил в карманах куртки записки с телефонами. Записки пахли духами. Он их выкидывал, звонить им — слишком много чести, но запах не выветривался, приходилось вешать на ночь куртку на балконе. Кто не ограничивался записками — получали шанс.

Один раз, в Вэйле, когда он возвращался в свой номер, к нему подошла ослепительно красивая блондинка.

— Привет, Отто.

— Привет, — он одобрительно оглядел ее.

— Меня зовут Дейна. Я видела тебя вчера по телику в Эл-Эй[1].

— Серьезно?

— Поэтому и приехала.

— Да ладно?! — подыграл он, хотя ему было ясно, что последует после.

— Чтобы переспать с тобой.

— Здорово. А то бы мне пришлось самому ехать в Эл-Эй, чтобы переспать с тобой.

— А ты правда швейцарец? Ты здорово говоришь по-английски.

— А я все делаю здорово, — заверил он ее.