Чтение онлайн

В начале лета, когда я была поглощена подготовкой и сдачей экзаменов, а также в последний раз обдумывала, куда буду подавать документы для поступления, Руслан оканчивал пятый курс факультета «Финансы и кредит». Он поступил туда не просто потому, что больше ни на что фантазии не хватило — нет! Он отлично разбирался в мире денег, планировал на следующий год поступать в магистратуру и параллельно начать работать аудитором.

Как объяснял Руслан, в его планы не входило жениться до окончания магистратуры, из-за чего в его семье то и дело происходили конфликты. Родители, по его словам, считали, что двадцать три года — самый подходящий возраст для парня, чтобы создать семью, и активно подыскивали ему невесту. Обычно Руслан очень скупо рассказывал об этой стороне своей жизни, но я на свою голову расспрашивала его во всех подробностях, а потом жутко ревновала. В какой-то момент у меня начал развиваться комплекс из-за того, что я — не чеченка. Я пару месяцев пыталась выучить чеченский язык, экспериментировала с чеченскими блюдами на кухне (после чего последовала очередная ссора с Кириллом, которая, слава Богу, обошлась без рукоприкладства), читала про их традиции и обычаи.

На все мои потуги Руслан лишь снисходительно улыбался, а однажды серьезно сказал:

— Кать, если тебе все это действительно важно, я мешать не собираюсь. Мне приятно, что ты интересуешься культурой моего народа. Только помни, что ты нужна мне в любом случае, даже если никогда не научишься готовить жижиг-галнаш[1]. Будь сама собой, ладно? Терпеть не могу русских девчонок, которые косят под чеченок.

Честно скажу, эти слова были для меня не менее важны, чем три символа, которые Руслан иногда сбрасывал на сон грядущий. И на которые я неизменно отвечала «Ты знаешь ответ».

Звучит банально, но я не представляла жизни без Руслана. Как было до встречи с ним? Не помню… Мне казалось, мы всегда были вместе. Я уже не стеснялась его, как на первых порах, часто подразнивала, могла сама взять за руку, если поблизости не было людей. На все это Руслан взирал с таким выражением, которого я никогда не видела в фильмах про любовь и уж тем более обращенным ко мне — с нежностью, перемешанной с желанием заботиться и оберегать меня, и с оттенком властности, черты, что никогда не покидала его взгляд.

Руслан всегда был рядом, если не физически, то, по крайней мере, в одном со мной городе, так что его отъезд в Чечню по окончании сессии стал для меня неожиданным, но очень даже болезненным ударом. Шутка ли — видеться с человеком минимум по два раза в неделю и вдруг расстаться аж на два месяца! Да-да, телефон, вацап и видео-звонок никто не отменял, но это все не то, когда ты привыкаешь ощущать человека близко-близко, так что руку протяни — и вот он, теплый и живой, а не холодный экран.

В день нашей последней встречи перед отъездом Руслан поцеловал меня. До такой стадии он доходил редко, я бы сказала «по большим праздникам», но его поцелуи никогда не относились к какой-то определенной дате в календаре. Просто иногда он себе это позволял. Мы целовались долго, и это было так необычно и из-за этого грустно, что у меня слезы навернулись на глаза.

— Надеюсь, тебя там не женят? — полу-в шутку спросила я.

— Я. Люблю. Тебя. — Он кончиком пальца утер слезинки, сбегавшие по моим щекам. — Я вернусь к осени.

Не моргнув глазом, мама подхватила за края с раскаленной сковороды очередную лепешку, на секунду макнула ее в воду и шлепнула сверху стопки таких же идеально круглых лепешек. Кулинарной кисточкой макнула в растопленное масло и жирно смазала верх лепешки, так что остатки быстрыми ручейками потекли вниз со всех краев.

Меня всегда удивляла мамина способность брать голыми руками горячие хингалш или чIепалгаш — я всегда помогала себе вилкой или лопаткой, боясь обжечься. Сейчас, чтобы не демонстрировать свою мягкотелость, я вызвалась лепить лепешки с тыквой, а мама пекла их и смазывала. Хингалш, тоненькие, едва ли не просвечивающие, перед нами возвышалась уже приличная горка, но мама продолжала печь — ведь Зелимхан их просто обожает.

Я смотрела на мамины руки, с виду обычные женские, но скрывавшие в себе черствость, раз она могла брать ими обжигающие лепешки, и думала о том, что ее внешне доброе отношение к нам с Камиллой на самом деле — лишь видимость. Внутри скрывался стальной характер и бескопромиссность настоящей горянки — та черта, которая почему-то не досталась в наследство ни одной из нас. Если надо, она также голыми руками подхватит нас и даже не поморщится.

Я подсознательно ощущала мамин истинный нрав с детского сада, когда впервые и прозвучала фраза «Хьо нохчи кIанте бай мари гIур яц хьун». А я тогда всего лишь спросила, можно ли мне женится на Артуре, мальчике-армянине с потрясающе огромными карими глазами и ресницами, как у девчонки. Да, так и спросила, можно ли «жениться».

Мама не была к нам жестока, никогда всерьез не била ни нас с сестрой, ни Зелима, но все же… все же и той нежной мамы-подруги, которой можно поведать все секреты, у нас тоже не было. И сегодня я в который раз убедилась, что мама — это руки, мягкие с тыльной стороны, но не признающие боль.

После завтрака к нам в комнату зашел Зелим и небрежным движением швырнул на кровать Камиллы коробку с новым телефоном и конверт с сим-картой. Мы обе настороженно подняли на него глаза, ожидая объяснений. После того, как благодаря его «стараниям» открылось, что Камилла общается с Низамом, они друг с другом практически не разговаривали, и этот жест не вызывал ничего кроме подозрений.

— Это тебе подарок, — с язвительной ноткой пояснил брат.

— По какому поводу? — холодно спросила она.

— На свадьбу.

Зелимхан усмехнулся и вышел, а мы с Камиллой не могли оторвать взглядов от коробки с солидной надписью SAMSUNG. Сестра медленно подняла на меня глаза:

— Что ты об этом знаешь?

— Ничего, клянусь!

Тогда она взяла коробку, поднялась и направилась в комнату родителей, а я поспешила следом.

— Мам? Зелим сказал, что это мне подарок на свадьбу…

Мама в домашнем халате сидела в кресле и смотрела какой-то сериал. На ее лице промелькнуло недовольство, но она все же убавила звук и обернулась к нам.

— Да. Я не успела сообщить, — будничным тоном сказала она. — Вчера приходили тебя сватать. В августе выходишь замуж.

— Как?.. Кто?! — дрогнувшим голосом спросила Камилла.

Мама поднялась с кресла и подошла к ней. Она улыбалась.

— Галаевы приходили, от их сына, Руслана.

Мама тактично не стала упоминать, что Камилла с ним общалась и, видимо, считала, что все сложилось благополучно: теперь дочка, положившая глаз на суьли, будет пристроена к земляку, к которому тоже неравнодушна.

Камилла прикрыла глаза, ее лицо резко постарело лет на пять.

— Почему вы не спросили меня? — еле слышно спросила она.

— Отец так решил, дочка.

— Я ведь даже школу не закончила… Я поступать хотела…

— Он тоже в Москве живет. Переведешься, поступишь, куда хочешь.

— Ну да, — Камилла блестящими от слез глазами снова смотрела на мать. — Они не дадут мне поступить, ты же знаешь! Мне всего шестнадцать, мама!

— Ты достаточно взрослая, раз начала общаться с парнями, — отрезала та. — Камилла, это не обсуждается. Отец дал слово. Свадьба будет в Чечне, и в конце июня мы едем туда. Луиза приедет позже, с Зелимом, когда сдаст экзамены.