Чтение онлайн

– А что Тверь-то? – возразил Иван Иванович. – Слаб он, дядя-то мой Михайла.

Иван Васильевич рассмеялся и зло молвил:

– Зато на дуде игрец вельми добрый. Вот продудит он свое княжество-то, а как, того и сам не приметит. Михайла-то по неразумию своему непременно потянет, как яз тобе и ранее сказывал, не к нам, а к Казимиру.

Дня через три договор о дружбе и взаимопомощи между Москвой и Рязанью был подписан и в день отъезда рязанских князей отпразднован в хоромах старого государя. В крестовой Ивана Васильевича был отслужен благодарственный молебен самим митрополитом. Потом, на прощальном торжественном обеде в государевой передней, великие князья московские и рязанские пили здравицы друг за друга и за всех близких своих. Пировали с великими князьями и семейства обоих государей, и старая княгиня Марья Ярославна, и почти все родичи, и ближние бояре, и митрополит Геронтий.

За беседой застольной государь Иван Васильевич, веселый и приветливый со всеми, часто шутил и смеялся, а перед глазами его четко стояли строки из договора с Рязанью, в которых великий князь рязанский ему обет давал:

«А от вас ми, от великих князей, к литовскому никоторыми делы не отступати, а быти с вами, с великими князьями, на литовского везде заедин…»

Еще тесней, чем с Рязанью, кровные узы с Тверью у государей московских, но искренней дружбы нет между обоими великими княжествами. Не один век богатая Тверь с Москвой борется за барыши да за пути торговые от западных стран к морю Хвалынскому. К тому же привыкли князья тверские опоры искать у князей литовских да у королей польских, а от Москвы новгородскими землями огораживаться да на Орду надеяться. Ныне ж, сверх того, пошли ссоры между тверскими и московскими князьями и боярами из-за вотчин своих, ставших порубежными. Захватывают они всеми правдами и неправдами друг у друга деревни и села, а князья великие из-за них спорят. Споры же эти всегда не в пользу тверичей кончаются – не под силу князю тверскому один на один копья ломать с Иваном Васильевичем. Окружен князь Михайла, стеснен отовсюду московскими землями, и нет нигде ему прочной опоры.

– Рано ли, поздно ли, а сожрет Москва нашу Тверь, – говорят меж собой тверские бояре и дети боярские.

– Кто из них поизворотливей, тот уж спешит стать поскорей московским подданным, переходит к великому князю Ивану, «отсаживается с вотчиной» от князя своего Михаила.

К концу же этого, тысяча четыреста восемьдесят третьего, года дьяк Майко на утренних докладах обоим своим государям чаще и чаще стал сообщать о переходах тверичей под московскую руку.

Иван Иванович весьма этому радуется и, оставаясь с юной княгиней своей наедине, всякий раз весело говорит ей о Твери:

– Ежели так от дяди моего будут и далее отсаживаться князья, бояре да дети боярские, то и двух лет не пройдет, как от его княжества ничего, опричь удела тверского, не останется!

– Пошто же так он деет? – удивлялась Елена Стефановна. – Ты же сам мне сказывал, что князь тверской может сорок тысяч войска собрать. Пошто он князей своих силой не держит?

– У моего государя-батюшки с дядей моим Михайлой докончание есть, – с улыбкой ответил Иван Иванович, – и по нему князья и бояре их могут от одного государя к другому отъезжать с вотчинами своими по своему хотенью. – Иван Иванович рассмеялся и добавил: – Токмо от нас никто в Тверь не смеет отъезжать, а из Твери к нам чуть не всякую седмицу едут. Когда сие докончанье писали и крест целовали, не мыслил Михайла-то, что Москва его кольцом окружит.

Елена Стефановна задумалась и, прижавшись к Ивану Ивановичу, тихо молвила по-итальянски:

– Страшен отец твой. Исподтишка, незаметно и долго опутывает он врага, словно паук. Зорко следит, чтобы тот шевельнуться не мог, и все оплетает его, оплетает… – Она вздрогнула всем телом и прошептала: – Пока не задушит совсем…

К концу февраля, недели за полторы до нового года, дьяк Майко, делая доклады обоим государям, сообщил:

– Ныне паче прежнего умножаются переходы к нам тверичей. Доброхоты же наши сказывают, что князь-то Михайла с девятого сего месяца, с погребенья княгини своей Софьи Семеновны, совсем в малодушие впал. Бояре же, слабостью его пользуясь, так и прут к нам один за другим…

– Добре сие, – перебил дьяка Иван Васильевич, – токмо сам-то Михайла не к добру затаился, яко мышь в норе. Не нравится мне затаенность его и нарочитое смиренье. Глубже в сие вникать надобно.

Старый государь смолк и задумался. Молчали и дьяк, и молодой государь, боясь нарушить ход мыслей Ивана Васильевича.

– Нету с нами Федора Василича, – заговорил тихо старый государь, – трудно без него думу думать. – Дьяк Майко заволновался, хотел что-то сказать, но государь продолжал с едва заметной усмешкой: – Оба вы подумайте – все ли бояре и князи от Михайлы отсесть хотят? Нет ли иных, которые другие пути ищут? Не ходят ли они на тайную думу к своему князю?

– Непременно есть такие! – воскликнул Иван Иванович. – Даже среди наших удельных и других вотчинников такие есть, которые и к нам и от нас тянут.

– Будем, сынок, токмо о тверских думать, – резко остановил государь своего соправителя, – о наших же мы с тобой после побаим.

– Мыслю, государь, – осторожно заговорил дьяк Майко, – есть на Твери много людей за нас, но много и за Литву.

– Ну, слава Богу, – смягчился Иван Васильевич и, помолчав, добавил: – Значит, Тверь-то не одна решает дело. Есть круг нее и мы, и круль Казимир. Тверь-то доска, на ней нам с крулем в шахи играть, а может, и в ратную игру. Подумать нам надобно и о том, что ведает и мыслит сам круль польский, он же ведь и князь литовский. Ведает, мыслю, он и про псковские нестроенья со смердами, ведает и о злоумышленьях наших удельных, ведает и о распрях церковных, помнит о вражде нашей с ливонскими немцами и Ганзой, помнит, что Рым десятину с костелов ему давал на войну с Москвой. Ведает и о том, что хоша Орды нет, но есть еще остатки ее. Разумеете? Может, нам хотят новую Угру изделать?

– Разумеем, разумеем, государь, – ответили и сын и дьяк, но по-разному отнеслись к тому, что теперь поняли.

Иван Иванович стал мрачным и задумался, а дьяк Майко радостно засуетился.

– Государь, – заговорил он, – просветил ты мысли мои! Сватовство ведь в Твери идет. Баили доброхоты наши, что-де некой из бояр тверских, сносясь с Казимиром, спрашивали близких вельмож Казимировых, отдаст ли он внучку свою за князя Михайлу, ежели тот сватать будет ее. О сем ты ведаешь. Ныне ж яз не успел тобе довести еще новый слух, который до нас дошел. Бают, Казимир-то дал уж согласие на брак сей. Михаил-то мыслит, что ты будешь считаться с Казимиром и станешь меньше теснить Тверь…

– Добре, – перебил дьяка Иван Васильевич. – Ныне тобе два дела: одно – следи за Тверью, и как оженится Михайла, так пошлем поклоны и подарки молодым с Петром Федорычем Заболотским. Побай с ним, дабы разумел, что ему вызнать надобно. Глаза у него и уши на виденье и на слышанье.

– Пасха-то, государь, нонешний год апреля восемнадцатого, – заметил дьяк Майко, – значит, красная горка двадцать пятого, а с нее и свадьбы начнутся. Мыслю, известит о сем нас князь-то Михайла.

– Ну, значит, время у нас еще есть, – сказал Иван Васильевич. – Другое дело – пусть князь Василь Иваныч Ноздреватый собирается в Крым. Курицына из полона выручать надобно. Сие наиглавное. Да гляди, Андрей Федорыч, не токмо на тверских бояр, а и на московских да на князей наших удельных гляди. Снова Казимир-то захочет, дабы Тверь стала на Москву дверь. Разумеешь?

– Разумею, государь. Разреши в сие трудное время всяк день вести тобе доводить без зова твоего.

– Добре, приходи, а сей часец иди с Богом, Андрей Федорыч.

После ухода дьяка Иван Васильевич, ласково усмехнувшись, обернулся к сыну и спросил:

– Как здравие сношеньки?

– Лучше. Не так уж тошнит.

– Сие пройдет, сынок, вборзе, а осенью, Бог даст, внука мне подарит.

Иван Иванович просветлел на миг, но тотчас же лицо его снова померкло.

– Вот приказал ты дьяку глядеть за нашими князьями да боярами, – заговорил он, – а яз через своих людей ведаю: грек из семьи Траханиотов, именем Петр Димитриев, приехал на службу из Венеции к молодому князю верейскому, к Василь Михайлычу. Женился он на дочери княжого человека по имени Яков и часто ездит из Вереи в Тверь, а из Твери в Литву. – Иван Васильевич нахмурился, а молодой государь продолжал: – Ведомо мне, что некоторые из греков, да и из наших бояр и боярских детей, тоже в Верею ездят. Мыслю яз, большое гнездо латыньское из Москвы через малое гнездо верейское нити свои во все концы тянет, ко всем нашим ворогам: своим и зарубежным…

Иван Иванович замолчал и вопросительно поглядел на отца. Тот, задумавшись, долго смотрел на морозные узоры слюдяных окон, сверкавшие в лучах утреннего солнца, а потом вдруг спросил:

– Ты со мной будешь обедать?

– Нет, государь-батюшка, Оленушка меня ждет.

– Ну, иди. Токмо о наших ратных приготовлениях против князя тверского добре поразмысли. После все подробно мне доложишь и подумаем вместе. Жаль, Федора Василича все нет. Тверь надобно нонешним летом покорить, яко Новгород, а Верею за Москву взять…