Чтение онлайн

Лобызаясь согласно обряду с мужем и желая более ему понравиться, София прибавила к поцелую ненужной и неискренней нежности, что несколько удивило великого князя, и томно улыбнулась ему, когда он с недоумением взглянул на нее…

Обратно оба поезда жениха и невесты, ныне уже «молодых», хотя и ехали рядом, но супруги все еще сидели в отдельных колымагах. Впереди всех ехали оба дружки с благословенными иконами Христа-спасителя и Богородицы. За молодыми следовала великая княгиня со внуком. Далее ехали все чины свадебные. За ними тянулся длинный поезд поезжан – повозки всех родных и гостей, приглашенных на свадьбу.

Вся площадь перед собором Успения и пути по направлению к государевым хоромам были наполнены народом, пришедшим не только из кремлевских концов, но и из посадских. Люди, оттесняемые пешей и конной стражей, жадно тянулись, вставали на цыпочки, взбирались на груды строительного камня и на бревна, дабы так или иначе, хотя бы в слюдяном оконце колымажных занавесок, увидеть цареградскую царевну.

Особенно любопытствовали женки, старые и молодые, и девки, толпясь у груды камней, подсаживая друг друга и влезая как можно выше на кирпичи.

– Гляди, гляди, – зашумели они, когда мимо них поехали княжие колымаги, – вон, вон, в оконце лик ее!

– Да пошто зря языком-то трепать! – низким голосом с досадой воскликнула старая Емельяновна, крепче запахиваясь кожухом. – Аль не видите? То государыня Марья Ярославна глядит. У ней коней-то четверня.

– Истинно, истинно, – шумно согласились другие женщины, говоря все разом. – У молодых-то по шесть коней.

– Вот, вот она!..

– Гляди, гляди – она!

Но ни в другой, ни в третьей колымаге никого не было видно – занавески были задернуты, и никто в оконца не глядел.

– Бестолковые, – горячилась Емельяновна. – Да пошто царевна-то напоказ поедет? Вас не видала? И в оконце-то ей глядеть без надобности…

– Да какая же она? – слышались со всех сторон нетерпеливые возгласы любопытных. – Бают, мала вельми, хошь и дебела телом-то.

– А ты, Емельяновна, сказывай! – воскликнула звонко молодая разбитная женка. – Не гордись. Твой сын на княжом дворе в поварне государевой, в хлебниках…

– Сказывай, Емельяновна, сказывай, – присоединились прочие женки.

Емельяновна приосанилась и важно промолвила:

– Днесь до обедни была я на княжом дворе у сына, Алешки мово. Сказывал он мне, что, когда обручали их у старой государыни, царевна-то ниже плеча ему. Бают, рядом с нашим-то соколом она словно гнида какая.

Звон во все колокола, шум и говор расходящихся толп народа заглушили все разговоры.

Когда свадебный поезд въехал на княжий двор и колымаги молодых и старой государыни остановились против хором у столовой избы для пиров, все чада, домочадцы и слуги роем высыпали оттуда навстречу новобрачным, говоря с припевкой:

– Здравствуйте, здравствуйте, государь наш Иван Васильевич с государыней Софьей Фоминичной и со всеми честными поезжанами!

На крыльцо поднялся Иван Васильевич рядом с царевной. Он был задумчив, не разумея, что томит его, и хотелось ему сегодня пить много, забыть все, угореть от хмеля. Вспомнились вдруг слова Илейки: «Пьяная женка – не своя, а опчая». Вот и он сам ныне спьяна будет не свой, а царевнин, дабы в душе ничего человечьего не было, одно бы вино в крови плавало.

В дверях с песнями и добрыми пожеланиями обсыпали молодых овсом и хмелем, но это не трогало Ивана Васильевича, он только жадно поглядывал на стол, уставленный сулеями, жбанами и другими сосудами с водкой, винами и медами.

Когда пир был в полпира и весь гудел пьяным гулом, голова у Ивана Васильевича кружилась, и, хмелея, он слышал, как кругом все чаще и чаще кричали:

– Горько, горько!

Иван Васильевич всякий раз в ответ на это по-пьяному размашисто обнимал царевну и целовал в уста, чуя, как она упирается в него излишне пышной, но по-девичьи упругой грудью и целует его все горячей и горячей, а от души иль без души, того он уже не разбирал.

На другой день после свадьбы посол папы архиепископ Антонио Бонумбре и Димитрий Палеолог-Раль, посол от царевичей Андрея и Мануила, братьев Софьи, пришли с поздравлениями и подарками к великому князю, как это было решено у старой государыни на семейном совете.

Прибыв на княжий двор со своего подворья вместе с приставами, которые были приставлены к ним правительством московским, послы недалеко от хором государя вышли из своих повозок и пошли к красному крыльцу пешком, сопровождаемые свитой, спешившейся с коней.

Оба эти посольства встречены были особо почетно. Им были посланы три встречи из бояр: у красного крыльца, в сенцах княжих хором и при входе в переднюю, где великий князь уже сидел на своем резном престоле, над которым висела икона в золотом окладе с драгоценными каменьями в венце, сверкавшими райками от трепещущего огонька лампады.

После обмена поклонами великий князь поднялся с престола и спросил папского легата через дьяка своего Курицына, который так передал по-итальянски его вопрос:

– Государь всея Руси и великий князь Иоанн велел спросить: как здоровье его святейшества папы?

– Благодарю ваше величество. По милости Божией, его святейшество папа здрав, – ответил Бонумбре через того же Курицына.

– Хорошо ли вы, ваше высокопреосвященство, и все, кто с вами, совершали путь по нашим владениям?

Легат снова благодарил великого князя и, обратясь к своей свите, велел представить великому князю папские грамоты. После просмотра грамот дьяком Курицыным и принятия их Бонумбре преподнес великому князю огромное яйцо птицы страуса, дивно оправленное работой златокузнечной в виде прекрасного кубка. Верхушка у яйца была отпилена и тоже оправлена золотом в виде откидной крышки на кубок. Скорлупа яичная и в кубке и на крышке красиво просвечивала сквозь золотой узор, а внутри была выстлана сплошным тонким золотом.

Государю сей кубок весьма понравился.

– Ваше высокопреосвященство, – перевел его слова дьяк Курицын, – я изумлен тонкостью работы и восхищен красотой и легкостью этого замечательного кубка!

В ответ на это Бонумбре произнес от лица папы краткую речь, поздравив великого князя с законным браком и ловко вплетя в приветствие супругам пожелания объединения Москвы и Рима. Заканчивая свою речь, архиепископ высказался еще определеннее, намекнул насчет объединения Римской и Русской церквей и выразил желание побеседовать об этом с его высокопреосвященством владыкой Филиппом.