Чтение онлайн

— Почему, товарищ старший лейтенант, — спросил Гриша, — когда наши бойцы в бой идут, они «ура» кричат? Ни «бей его, гада!», ни «громи его, такого-разэтакого!», а «ура!» и «ура!». Откуда взялось такое непонятное слово — «ура!»?

Но ведь вывернулся старший лейтенант. Пораздумал маленько и вывернулся. Да еще как!

— От наших далеких предков пришло к нам «ура», — сказал он. — Наши предки, как и мы сегодня, бились с врагами за свою свободу, честь и независимость, как и их отцы, деды и прадеды. А их, далеких предков своих, славяне называли «пращурами». И в бой они шли с криком «за пращура!». Вот и осталось нам в наследство от тех давних времен сокращенное до трех последних букв славянское «ура».

Ну, старший лейтенант! Ну, хитер! Сразу видно — настоящий политический работник. Нужно ведь, как ловко придумал. А он так и должен, ежели политический. Не дала общими фразами, а четко, конкретно и убедительно. На самом, так сказать, живом и сегодняшнем материале. Чтобы силы бойцу прибавило, чтобы помогло ему громить фашистскую гидру.

— А мы ведь в бой и вправду за своего пращура идем, — удивленно качал тогда головой Ваня Володин. — За того, кто Чингисхана бил, Наполеона, кто революцию делал… Значит, выходит, и за отца моего. Правда, Гриш?

Отца своего Иван вообще-то не помнил. Тот умер, когда сын еще качался в люльке. Умер от туберкулеза легких, заработанного в царских тюрьмах и ссылках. Всего восемь лет прожил человек при Советской власти, за которую боролся всю свою жизнь. Умер и оставил молодую жену с малым ребенком.

Так они и прожили вдвоем, мать с сыном, до самой войны. Иван собирался после школы поступить в архитектурный институт. Да на девятом классе споткнулось его ученье. Добровольцем на фронт не взяли — мал. Послали под Ленинград копать противотанковые рвы. Осенью вернулся домой, а в городе уже хлеб по карточкам. И с каждым днем норма все уменьшалась и уменьшалась. До ста двадцати пяти граммов дошло. Электричества нет, дров нет, водопровод и канализация не работают. Все насквозь промерзло.

О той недавней страшной зиме Иван рассказывал Григорию с тихой грустью. Он считал, что они с мамой выжили во многом благодаря папе. Какая-то огромная внутренняя сила досталась маме в наследство от папы, говорил Иван. Тот, кто разуверялся, что выстоит, погибал в первую очередь. А они верили. И еще — рядом была Нева, вода в проруби. Как ни странно, вода в блокаду тоже стала немалой ценностью. Особенно для тех, кто жил далеко от нее. Они жили рядом, на берегу, в доме, который ленинградцы называли Домом политкаторжан, называли так потому, что построен он был специально для тех, кто пострадал в царских тюрьмах и ссылках, кто делал революцию. Это в самом центре города, рядом с Кировским мостом и Петропавловской крепостью, на площади Революции.

Названия-то все какие — площадь Революции, Петропавловская крепость, Кировский мост. Очень знакомые для Гриши Портнова названия. Хотя и не заглядывал он никогда в город Ленинград. Как родился в деревне Приозерье на Вологодчине, так и прожил там безвылазно с матерью, отцом, тремя братьями и сестрой Фросей до самого призыва в армию. С отцом у него, сколько себя Гриша помнил, нелады шли. Не понимали они друг друга. С братьями тоже так — каждый сам по себе, у каждого свои заботы. Лишь когда забидит кто в деревне хоть одного из Портновых, тут вся четверка горой на обидчика, враз самыми близкими становились и дрались до последнего. Тут их великая портновская сила была.

В самой, считай, середке ночи, когда слаще меда сон у бойца, вышла первая рота к берегу реки в боевое охранение. Мороз рвал лед на реке, глухо ухал, колол стынущие деревья. Снег под валенками скрипел-взвизгивал так, что, казалось, услышат фрицы на том берегу. По черному небу искрились звезды, дрожали в загустевшем до студня воздухе. И желтая луна висела над горизонтом, стылая, немая, заливая все вокруг мертвым сиянием — желтизной с синим.

Залегли солдаты с равными интервалами, пустили в ход саперные, с короткими ручками, лопаты. Солдату всегда и всюду перво-наперво окопаться нужно. Да только грунт тот, что долбал перед своим примороженным носом Гриша Портнов, не лопатой брать, а хорошим динамитом. Камень, не грунт. Аж искры летели из-под лопатного острия.

Сползал Гриша в перерывчике к соседу, к своему неизменному другу-товарищу Ивану Володину.

— Как тут, Вол, у тебя? Ковыряешь землицу? Руки-ноги еще не отмерзли? Закурим, что ль, для сугреву?

— Что ты, Гриша! — удивился Иван. — В темноте знаешь с какого расстояния огонек цигарки видно!

— Да в рукав ведь. Кто увидит. За два шага не заметишь, не то что с того берега.

— Нет, Гриша, нельзя. Старшина специально предупреждал.

Весь он тут — Иван. Раз нельзя, значит, и думать не моги. Хотя и можно, да все равно нельзя.

Так и продолжал долбить гвардии рядовой Григорий Портнов гранитную землю, не покурив, выгребая из образовавшейся ямки по горсти тонких, ломающихся пластинок земли. Стучал да поглядывал, как и положено в боевом охранении, на все четыре стороны.

Долби, долби, Гриша! Сообразишь себе как раз к началу атаки малюхонький индивидуальный окопчик. И побежишь ты из него туда, навстречу смерти. Побежишь, чтобы больше никогда к этому окопчику не вернуться. И вовсе не потому, что ляжешь там на реке, хотя и от такого исхода никто не заречен. А потому, что не возвращаются солдаты к своим окопам, не стоит война на месте, гонит пехоту то вперед, то назад, заставляет рыть ее все новые и новые укрытия.

Но и не вгрызаться тебе, Гриша, в землю по самую макушку тоже нельзя. Пусть любое солдатское индивидуальное укрытие в девяноста пяти случаях из ста вхолостую роется. Пыхтел, старался, мозоли набивал, старшине докладывал. А тебе уже новая команда: вперед! И окопаться вон на том рубеже. Пусть. По Гришиному богатому фронтовому опыту выходило, что окопчик только тогда тебе не нужен, когда он у тебя по всем правилам отрыт. А стоит чуть сфилонить и вместо укрытия смастерить себе снежный валик, тут в самый раз немец по твоему квадрату и вжахнет из всех калибров.

И второе. На таком морозюке да еще ночью шибко полезно шуровать лопатой. Без лопаты в два мига из тебя сосулька сделается. Тут и с лопатой-то Гриша весь закуржавел, оброс инеем, задубел. И вроде как снова нос со щекой прихватило. Снегом, снегом нужно тереть. А снег крупный, ледяными крошками, дерет что тебе напильник.

Медленно ползла по звездному небу мерзлая луна, поднималась все выше и выше. Звонкая немота застыла над миром, дав передых войне, загнав людей в земляные норы. Сколько еще там до артподготовки и атаки? Гриша уже ни ног своих не чувствовал в железных валенках, ни рук. Про лицо и думать не хотел. Тер снегом-крупчаткой словно по чужому. Перевалившись под бок к Ивану, просил:

— Тирани, Вол. Кажись, после боя придется у меня с одного приятного места кожу состригать да на морду ее приделывать. И почему люди на такое ненужное место ватные штаны придумали, а на самую главную вывеску — ничего? Ходи брат-солдат голяком.

Иван Володин тер Гришине лицо. Но тер вяло, слабенько. Видно, кончалось в парне тепло, утекало в звездную высь. Хочешь не хочешь, а сказывалась она, блокада, проявляла себя, хоть и было им, Ивану с мамой, как рассказывал сам Иван, легче, чем другим. Вот тебе и легче. А как же побежит парень, с каких сил? Грише хорошо, он в четвертый раз. А Иван в первый. В бою больше всего потерь среди тех, кто в первый.