Волшебник. Набоков и счастье
Шрифт:
Ван, добравшись в своем синем трико до развилки, расположенной прямо под его проворной подружкой (разумеется, лучше его знакомой с заковыристой географией дерева), но лица ее так и не увидев, послал немое известие, сжав ей двумя пальцами (указательным и большим) щиколку , как сжала бы она сложившую крылья бабочку. Босая ступня ее соскользнула , и двое запыхавшихся подростков постыдно сплелись средь ветвей, стискивая друг дружку под легким дождиком плодов и листьев, и в следующий миг, едва они восстановили подобие равновесия, его лишенное выражения лицо и стриженая голова очутились промеж ее ног , и упало, глухо стукнув, последнее яблоко – точкой, сорвавшейся С ПЕРЕВЕРНУТОГО ВОСКЛИЦАТЕЛЬНОГО ЗНАКА. На ней были его часы и ситцевое платье.
(– Помнишь?
– Конечно помню: ты поцеловал меня здесь, снутри …
– А ты начала душить меня своими дурацкими коленками …
– Я пыталась найти хоть какую опору)».
Грехопадение в Эдеме. Проход сквозь листву в очарованные леса Ваниады. Брат и сестра только что встретились в Ардисе, и Ван ослеплен страстью к педантичной Аде, совершенно необычной девчонке: она и натуралист, и модница, а главное – у нее под ситцевым платьем обычно ничего нет.
Итак, если вы уже протерли глаза и снова припали к окуляру телескопа, то вы можете меня увидеть: я пригнулась, спрятавшись за кустарником. Вот я раздвигаю ветки и что-то высматриваю. Что же? Ага, я бесстыдно таращусь на двух подростков, которые решили в этот летний вечер забраться на яблоню. Я хочу попробовать нарисовать литературную диаграмму, подобную тем, которые рисовал сам В. Н., и достаю блокнот и остро заточенный карандаш. Рисунок получается следующим. А. сидит высоко на дереве, ее ноги раздвинуты в виде буквы «А». Прямо под ней сидит В. , его руки сомкнуты в виде буквы «V». И вот пылающий В. хватает пылкую А., точь-в-точь как их создатель – резвящуюся бабочку. Задыхаясь, подростки срываются с дерева. Стрелочка на рисунке показывает направление падения. А. падает на голову В. , и его рот оказывается «промеж ног» сестры. (Еще секунда – и он снимет с губы «гусеничную шелковинку»).
Яблоко падает с глухим стуком ! (Как странно все мешается в моем рисунке… Яблоки внутри яблонь внутри яблок…) Здесь, в их мире, зеркальном по отношению к нашему, мы стоим и моргаем. Ада и Ван сейчас совершат не грех, но испытают экстаз первородного инцеста. Жадно отопьют блаженства. Их личный «Национальный парк „Эдем“», где будет съедено ароматное яблоко прямо у меня и у вас перед глазами, есть не что иное, как они сами.
Рисунок 2. Разрез ароматного яблока
Глава Х Апрельское счастье в Аризоне (В которой писатель открывает для себя ясную, как мечта, Америку, а читатель получает право на эксклюзивное интервью)
Я взяла интервью у В. Н. примерно через десять месяцев после того, как он закончил «Аду». Мы встретились после прошедшего утром зеленого дождя на берегу озера Комо, где Набоковы проводили то лето. Быстро пройдя мимо щедро благоухающих сосен, мы направились к белому коттеджу, стоящему на самом берегу. За месяц до этого я направила В. Н. написанное от руки письмо с просьбой рассказать, как он был счастлив в Америке. («В романе „Ада“, – неуклюже писала я, – так много вдохновлено счастьем, которое Вы вновь обрели в Америке. Правильно ли я понимаю, что эти чувства Вы смешали со своими самыми нежными воспоминаниями о России? Помогла ли Америка – эта счастливая, как мечта, земля – Вам синтезировать их, чтобы придумать Терру?»)
Я очень удивилась, увидев, что В. Н. (расположившийся в плетеном кресле) держит в руках недавно изданный перевод «Божественной комедии» Данте.
– Этот перевод примечателен своим буквализмом, – заметил он с загадочной улыбкой и добавил: – Такими и должны быть все переводы.
Затем он показал мне тот фрагмент первой песни, где автор встречает Вергилия в сумрачном и дремучем лесу. «Я был поэт и вверил песнопенью, / Как сын Ахилла отплыл на закат…» – шепчет Вергилий.
Мне казалось, что время остановилось, я боялась даже поднять голову, но все же исподтишка взглянула и поймала взгляд его глаз с расширенными зрачками. Затем, переведя дыхание и искусственно кашлянув, я открыла свой красный блокнот, нервно покрутила в пальцах фломастер, подняла наконец глаза и задала первый вопрос.
Он сидел передо мной на фоне мерцающего под дождем озера и мягко раскатывал переднеязычный звук «р» в слове «Россия» и с легким придыханием произносил «р» в словах «Америка», «апрель» и «Аризона».
– Если закрыть глаза и мысленно обратиться к прошлому, каковы окажутся ваши первые воспоминания об Америке?
Всегда неохотно говорящий без подготовки, В. Н. бросает быстрый взгляд на каталожную карточку, ловко запрятанную в том Данте, а потом мечтательно поднимает глаза:
– Это взрыв солнечного света как-то раз утром в Аризоне. Это все благоуханные вечера в Калифорнии. Покрытые снегом дороги в Неваде. Осеннее небо в Алабаме, оно было цвета океана.
– Вы что-нибудь знали об Америке до того, как увидели Америку?
Он тихо откладывает книгу:
– В старом парке в Выре было одно недосягаемое болото, зачарованно-туманного цвета, которое еще моя мать в детстве называла Америкой. Позднее нам с двоюродными братьями нравилось ходить в Петербурге на ярмарку и глазеть на разных гаеров и циркачей, которых называли «американскими жителями». Русские дети, широко открыв глаза, глядели на турецкие чудеса, французских страшилищ и тому подобные иноземные штучки.
– Как вас встретила Америка, когда вы приехали туда в мае 1940 года? – Вера, Дмитрий и я взяли такси, чтобы добраться до тридцать второго дома в восточной части Шестьдесят первой улицы, где жила наша кузина Наталья Набокова. Счетчик показал «девяносто», и мы протянули водителю все деньги, которые у нас тогда были? – стодолларовую купюру. Однако он сразу же ее вернул: оказалось, мы должны всего девяносто центов. Меня до сих пор трогает любезность первого встретившегося нам американца. (В России его коллега, без сомнения, оставил бы иностранцев без гроша.) Но когда весной 1943 года я снова посетил Нью-Йорк, я выскочил из машины и кинул плату за проезд на сиденье, подражая нахальному романтическому герою.
– Где вы были в день высадки союзников в Нормандии? – За несколько дней до 6 июня 1944 года я вдруг почувствовал себя очень плохо, и мне пришлось лечь в больницу. Царившие там нестихающий шум и болтовня сводили меня с ума. Чтобы успокоиться, я стащил где-то медицинский словарь и стал изучать его с большим любопытством – для того, чтобы использовать в разных вставках и заплатках в текстах моих будущих американских романов. В конце концов я сбежал благодаря плану, детально разработанному моей подругой, миссис Карпович, в то утро, когда она пришла меня навестить. Полагаю, врачи сочли меня ненормальным.
– Сейчас вы переехали в Швейцарию, чтобы быть поближе к сыну. Но чувствуете ли вы себя по-прежнему американцем? – Я придумал вариант выражения «яблочный пирог», обозначающего американца. Мне кажется более привлекательной фраза «столь же американский, как апрель в Аризоне». Да, я чувствую себя в Америке дома, и как частное лицо, и в интеллектуальном отношении. Я думаю, это одна из самых культурных стран мира, и я нашел там настоящих друзей – что мне не удалось ни в Германии, ни во Франции, хотя прожил там долгие годы. И именно в Америке, надо добавить, я нашел своих лучших читателей. Так что да, я считаю себя американским писателем, если писателям нужны паспорта, и, кроме того, я продолжаю платить американские налоги.
– Что значила Америка для вас как для русского эмигранта? – В своих воспоминаниях я приравниваю изгнание к сложной шахматной задаче и нахожу обманчиво простое решение – последний ход после многих окольных: Америка! Не буду отрицать: там я был счастлив более, чем где бы то ни было в моей взрослой жизни.
– Было в Америке нечто такое, что заставило вас вспомнить Россию вашей юности? – Охота на бабочек. Когда занимаешься этим, теряешь чувство времени, и мне даже казалось, что я снова ловлю бабочек в моей исчезнувшей Выре. Возможно, дело в том, что некоторые «чудно глухие» места на Северо-Западе Америки на удивление сходны с северными русскими просторами.