Чтение онлайн

Кат глядел на карту, свесив голову с телеги.

– Ты сможешь идти, Демьян? – спросил Петер. – Идти долго придётся.

– Можно отдыхать, – с искусственной беспечностью предложил Энден. – Делать привалы. Скажем, раз в час. Или в полчаса…

Ирма ничего не сказала, и Кат был ей за это благодарен. Она вообще мало говорила, эта тоненькая золотоволосая девчонка. Всё время держалась возле Петера, не отходила дальше, чем на пару шагов. Её, конечно, не стоило брать с собой. Но Петер никуда бы не пошёл без Ирмы. А Кат никуда бы не пошёл без Петера – теперь уж точно.

– Была такая методика, – продолжал тем временем Энден, аккуратно складывая карту. – Наши предки во время длительных маршей перемежали ходьбу и бег. Скажем, сто шагов бегом – затем сто шагов в обычном темпе. Так, знаете, пересекали континенты!

– Ну какой ему бег, – расстроенным голосом сказал Петер. – Он ходит-то еле-еле… Демьян, ты как, сможешь идти?

– Я имел в виду немного другое, – смутился Энден. – Быть может, сто шагов медленно, а потом сто шагов… гм, ещё медленней? Демиан?

Кат перекинул ноги через борт телеги и выбрался наружу. Постоял, одолевая головокружение и тошноту. Одолел.

– Идти смогу, – сказал он. – Хрен ли делать. Времени-то нет.

Времени действительно почти не оставалось.

С тех пор, как ему выстрелили в голову, прошла неделя. Он остался жив только потому, что забыл снять обманку. Так и бросился в бой с маской на лице, пьяный от пневмы и злости. Рейдер-единорог – подстреленный, искромсанный ножом – оказался живучим и перед смертью успел выпустить заряд жезла прямо Кату в лоб. Верней, в маску из зеркальной стали. Что там была за сталь, и какие на неё навесили чары – неизвестно, но обманка отразила львиную долю энергии выстрела. Впрочем, оставшейся доли Кату хватило с лихвой.

Когда он свалился наземь рядом с охранниками, Петер страшно запаниковал. Начал трясти Ката за грудки, хлопать по лицу, даже попытался зачем-то сделать массаж сердца. Убедившись, что Кат дышит, но в отключке, хотел его тащить к дороге – опять-таки непонятно зачем: как Петер сам смущённо признался позже, голова у него в тот момент работала плохо. «Я всё-таки жуткий трус, – говорил он, – и, когда пугаюсь, то ничего не соображаю…»

Положение спасли двое оставшихся в живых рейдеров. Те самые, которым спела свою песню без слов Ирма. Они вывели из сарая карету, запрягли лошадей, подняли Ката с земли и уложили его на сиденье. Рядом села Ирма – ей к тому времени стало полегче. Кроме того, Петер взял в карету троих человек из числа спасённых рабов: молодую девушку, женщину постарше и паренька своего возраста. Остальные ещё толком не оклемались после гибернации и не могли ходить; рейдеры поклялись позже довести их до города.

Петер обязательно вернулся бы за теми, кто оставался на ферме, но не мог бросить Ката в таком состоянии. Поэтому, высадив освобождённых пленников в центре Рунхольта, он доехал до дома, где жила Фрида, остался там с Ирмой, и они втроём принялись приводить Ката в чувство. Усилия их увенчались успехом – хоть и спустя немалое время. У Фриды была хорошая аптечка.

Когда Петер рассказал всю эту историю Кату, тот сперва решил, что ему капитально отшибло мозги.

– Повтори-ка, – попросил он заплетающимся языком. – Рейдеры… Они что сделали?

– Они мне помогли, – начал заново Петер. – Снарядили экипаж и затащили тебя внутрь. Знаешь, забавно: они тебе ещё и пистолет в карман сунули, ну, тот, из которого ты стрелял, потому что решили, что он твой… Потом отключили обручи у всех рабов и пообещали, что доведут их до Рунхольта. Вообще, хорошо бы проверить, получилось ли у них всё, как надо. Но это, наверное, слишком опасно. Представляю, как их шеф рассвирепел, когда явился с утра на ферму.

– Мать-перемать, – сказал Кат, откинувшись на подушки. – А ты не шутишь?

– Какие шутки! – захлопал глазами Петер. – Ты тяжёлый, за сотню килограммов! Сам бы я в жизни не справился!

Кат потёр лоб. Голова болела так, словно кто-то вворачивал в мозг смазанное ядом сверло.

– Что же она с ними сотворила? – спросил он.

– Ирма… – Петер замялся. – Когда она поёт, то многое, что человек пережил – он переживает заново. С прежней силой. Знаешь, я читал, что плохие воспоминания со временем стираются, забываются – особенно то плохое, что сделал сам. А тут всё вспоминаешь с той же, м-м… интенсивностью. И даже сильнее. Я понятно объясняю?

Кат покачал ладонью: мол, более-менее.

– В общем, на людей это действует как бы отрезвляюще, – продолжал Петер. – Думаю, тот, который выпустил рабов – он тоже через что-то такое раньше прошёл, вроде плена или рабства. Не знаю… Жалко только, что этот эффект остаётся ненадолго. На день, на два. Бандиты потом сами удивятся, что так себя вели.

– Их дружки, поди, ещё больше удивятся, – фыркнул Кат. – Ну, а тот, рыжий, которого я выпил?

Петер качнул головой:

– Песня Ирмы… Вроде как напоминает человеку, что он – человек. Очищает душу. Вот эта свежесть, с которой всё чувствуешь заново – она смывает то, что наросло. Грязь, равнодушие. Когда Ирма со мной в первый раз такое сделала, я вспомнил, как мышонка в детстве поймал. В мышеловку. Веришь, три дня спать не мог. Всё мышонка жалел. Больше, чем раньше. Потому что тогда маленький был, не понимал, как тот мучился, а теперь-то понимаю…

– Ясно, – проворчал Кат.

– И вот, – зачастил Петер, – те, у которых что-то ещё осталось хорошего, ну, под всякой грязью, они вспоминают, каково это – быть чистыми. А рыжий, наверное, никогда чистым не был. Или был, но так недолго, что уже и не вспомнить. Может, детство непростое…

– Не сомневаюсь, – сказал Кат. – Житьё у него тяжкое было. Наверняка. А ещё он упоролся штоффом, или как это там называется. Я почувствовал, когда дух пил.

– М-м, – протянул Петер, отводя взгляд.

Кат прижал ко лбу собранные щепотью пальцы. Это принесло облегчение, но, стоило опустить руку, как боль вернулась в удвоенном размере. Простыня на кровати была сырой и пахла мышами, подушка казалась каменной.

– А где мы вообще находимся? – спросил он.

– В гостинице, – отозвался Петер. – Называется «Отель «Гросс Рунхольт». Переехали сюда в ту же ночь. Верней, уже под утро. Фрида настояла, сказала – дома теперь небезопасно.

– И то верно, – пробормотал Кат, прикрывая глаза, чтобы комната не вертелась волчком. – Слушай, а как это твоя Ирма дала себя в плен взять при таких-то возможностях?

Петер коротко вздохнул.

– Её возможности проявляются, только когда я рядом, – сказал он. – Очень специфичный дар.

Кат хмыкнул:

– Надо же. Не слишком удобно.

– Не слишком, – серьёзно кивнул Петер. – Поэтому мы постараемся больше не разлучаться.

Кат хотел сказать: «Хорошо, что она для меня не стала петь», – и ему даже показалось, что он это говорит. Но он тут же вынырнул из забытья, понял, что ничего не сказал, и заснул уже по-настоящему.

Он вообще почти всё время спал в первые трое суток. Просыпался только, чтобы взять у Петера немного пневмы: энергия постоянно утекала из тела, как вода сочится из чашки с трещиной. Духомер едва светился, голова трещала, и Кат сквозь сонное отупение думал, что пришла, наконец, последняя стадия болезни. Что он так и помрёт здесь, в убогом клоповнике, лёжа на провисшей сетчатой кровати под потолком со следами потопа. И что Петер помрёт вместе с ним, впустую потратив собственный дух на попытки излечить упыря.