Чтение онлайн

— Итак, вы все здесь. Семеро, готовые защитить свой мир. И еще трое рядом, кто имеет право смотреть и слушать.

— Трое? — Вахид завертел головой. Надо же, и ему, оказывается, не чуждо простое человеческое любопытство.

— Сардар, приведи их, — коротко сказал Асир. Вроде бы ничего особенного в словах Хранителя не было. Но зачем ему нужно, чтобы таинство закрытия печати наблюдали посторонние? Не владыки, не наследники, даже не кродахи? А если дело в том, что они — пришельцы из того мира, то чем так важны именно эти двое? Пришельцев было больше. Что разглядел Хранитель именно в них? А в том, что разглядел, Асир ни на миг не усомнился. Если уж Хранители оказались способны возвратить их мир к жизни, вытащить его из Бездны, то сердца и мысли людей были для них открытой книгой. Асир вообще не мог представить и осознать границы могущества этого существа, нет, этой сущности. Хватало просто стоять рядом, даже не приближаясь, чтобы понимать — ты не сможешь противопоставить ничего, даже если захочешь.

Лин он почуял внезапно, как будто ее тоже нарисовали рядом, как Хранителя. Но тут же понял, что виной тому всего лишь порыв ветра: и Сардар, и Лин с Саадом еще только подходили к незримой границе, за которой ощущался разрыв.

Асир оставил Лин в тревоге и тоске, сейчас же она была почти в ярости — и причина тому вышагивала с ней рядом. От Саада тянуло растерянностью, а, зная его невыносимую манеру общения, несложно было представить, что он мог в таком состоянии наговорить. Тем более что между этими двумя и так, кажется, была давняя неприязнь. И даже Сардар ничему не помешал бы.

От владык заметно потянуло удивлением и раздражением, если бы не присутствие Хранителя, наверняка опять посыпались бы вопросы, а может, и упреки. Но общую мысль выразил Акиль:

— Ты так настаивал на отсутствии анх, и что же мы внезапно видим?

В нем не было неприязни, только удивление и увлеченный интерес человека, который только что сделал неожиданное, но очень приятное открытие. И добавил он уже о том, что интересовало его самого:

— Но что-то подсказывает мне — перед нами не совсем обычная анха. Неужели госпожа Линтариена…

— Госпожа Линтариена и профессор Саад, там профессор, а здесь ученый и придворный лекарь, — сказал Асир, потому что молчать и дальше не было смысла. Но углубляться и объяснять не пришлось, потому что за него продолжил Хранитель:

— Двое пришедших могут уйти, пока не закрылся путь. Пока есть время выбирать и принимать свой выбор там, где останется каждый. Но оба пришедших живут по законам нашего мира. А единственный священный закон Имхары — воля владыки. Тебе, владыка, тоже пришло время выбирать.

Каждое слово Хранителя, произнесенное бесстрастно и медленно, падало тяжело и веско, как капли долгожданного дождя на иссохшую под солнцем землю. И впитывалось так же — жадно, в сердце, в голову, в самую суть. Оседало глубинным пониманием: все, что происходит здесь, необратимо и важно. Будто прямо сейчас в трущобах Им-Рока вершится судьба всей Ишвасы. А ведь так оно и будет, если подумать о прорыве между мирами и о том, чем могла закончиться вся эта история, если бы владыки не собрались. Или собрались позже, чем было необходимо. Или вообще не узнали о разрыве — и так и не поняли бы, почему миру пришел конец.

И в этой истории, которую, возможно, однажды потомки будут изучать по древним свиткам на занятиях с каким-нибудь мастером — знатоком вроде Джанаха, удивительным образом перемешались судьбы семерых владык, одного бродяги-кродаха, прошедшего через пустыню, невыносимого, но, кажется, гениального клибы, и анхи, которая долго не желала быть анхой и только что ею стала.

Асир прикрыл глаза, чувствуя, что вопреки многолетним тренировкам, с трудом справляется с эмоциями. Они захлестывали его едва ли не с головой, как вырвавшиеся из заточения подземные воды. И чего там было больше — необъяснимого восторга от причастности к чему-то настолько значимому, или растерянности, он и сам бы не разобрался. Воля владыки — его личное право выбора или насмешка судьбы?

Асир глубоко вдохнул, открывая глаза. Он так много не успел ей сказать, но она всегда знала самое важное — он хотел дать ей выбор. И тогда, и сейчас. Это единственное, что имело значение, независимо от обстоятельств. У каждого должно быть право выбирать. И жить с последствиями этого выбора, какими бы они ни были. Ему тоже придется. Как и ей.

— Я хочу, чтобы каждый из вас двоих, — медленно сказал Асир, глядя на Саада, — решил сейчас сам — вернуться домой, в мир, где вас кто-то все еще ждет, или остаться здесь навсегда. Принимая этот мир как свой. Воля владыки.

Саад слушал его, не отводя взгляда, смотрел внимательно и цепко. На его некрасивом, но живом и подвижном лице ясно проступало понимание и — неожиданно — что-то, похожее на благодарность. Он посмотрел в сторону разрыва с нескрываемой неприязнью и низко склонил голову:

— Я клянусь своей жизнью и далекими камнями своего мира принять вашу волю как волю моего единственного владыки, и этот мир как свой единственный дом. Я давно выбрал, владыка Асир. Остаться здесь.

Асир кивнул и все-таки перевел взгляд на Лин. Чего он точно не ждал от этой поездки в трущобы — внезапных решений и, возможно, таких же внезапных прощаний. Она скучала по своему миру, по людям, оставшимся там, по Каюму. А Ишваса… Он не спросил. Не успел спросить, стала ли Имхара хоть немного ближе. И стала бы Лин скучать по ней так же — оттуда.

Можно думать, что на самом деле она ответила и на этот вопрос: ведь здесь тоже прошел кусок ее жизни, и вряд ли она с легкой душой забыла бы всё и всех. Но Асир слишком хорошо помнил ее неприятие собственной сути — тогда, в самом начале. И не успел убедиться точно, насколько перемены в ней вынуждены, принимает ли их сама Лин. Она сказала, что тревожится и хочет поговорить об этом… А теперь времени на разговоры не осталось. А может, и ничего уже не осталось. В глаза бросилась не то насмешкой, не то упреком — белая полоска халасана. Там ей не придется прятаться от кродахов за древними символами. Там есть другие способы, если она захочет снова все изменить. В Лин тоже бушевали эмоции, Асир вдыхал яркие, будоражащие запахи, среди которых не было ни одного обнадеживающего. Горечь, обида, даже злость. На что она обижается, почему злится? Асир запомнил урок — запах выдает лишь чувства, но не причину этих чувств, не то, что стоит за ними на самом деле.

Он запретил себе думать о том, что испытает, если или когда она уйдет. Зверь и так угрожающе взрыкивал внутри, не понимал, что творит неразумный человек. Зверь требовал закрыть ее собой, заслонить и от Хранителя, и от проклятой дыры, держать — хоть за руку, хоть зубами за холку, а еще лучше, наплевав на все, отправить обратно во дворец, и будь что будет.

— Что ты решила? — спросил он, когда оттягивать неизбежное дольше стало невозможно.

— Вы сомневаетесь, владыка? — она тоже сдерживалась из последних сил, только вопрос — от чего? Сомневался ли он? О да, сомневался. И все еще пытался растянуть секунды. — Я — ваша анха. Это и есть мой выбор.

Наверное, он должен был испытать облегчение. Или радость. Или еще что-нибудь столь же яркое. Но не то что на чувства, даже на осмысление — полное, со всеми выводами и последствиями, а не единственное захлестнувшее «она остается» — не оказалось времени, потому что заговорил Хранитель:

— Выбор пришедших прозвучал и услышан. Теперь пора вернуть обоим мирам равновесие. Приступим.

Дальнейшее слилось в речитатив непонятных слов, в капли крови на лезвиях родовых кинжалов, в пугающее ощущение, что мир задрожал и напрягся, как перетянутая струна — и вдруг по глазам ударила вспышка, и по самой сути словно тоже что-то ударило, как таран, и тут же исчезло. И то чувство, которое мешало спокойно дышать в опасной близости от разрыва, исчезло тоже. Остались трущобы, пыльные и безлюдные, жаркое солнце Им-Рока, почти закатившееся за горизонт, но все еще яростное, ленивый ветерок, который совсем не приносил облегчения и прохлады. Осталась яркая, почти навязчивая мысль, нет, желание: снести все эти трущобы до основания и послать в бездну, пока их снова не заселило всякое отребье и мрази вроде Рыжего не начали снова отравлять воздух столицы своим присутствием.