Чтение онлайн

Тряслась земля, грохотали взрывы — немцы начали обстреливать линию красноармейских окопов из крупнокалиберных минометов, которые хвастливо именовали "ванюшами", мины ревели, шлепались на землю тяжелыми чушками, на несколько метров поднимали вверх столбы грязи, мусора, пыли, все зависело от того, куда попадал "ванюшин" заряд, за обстрелом последовала новая атака фрицев, которая также не увенчалась успехом, но победа досталась нашим бойцам труднее, чем в первой атаке гитлеровцев, Куликову даже показалось, что руки у него мертво прикипели к запотевшим пулеметным рукоятям, еле оторвал пальцы, когда несколько танков поползли назад, прикрывая уцелевших автоматчиков.

Ночью произошло ЧП. В окопы роты Бекетова проникла немецкая разведка, в темноте произошла перестрелка, двое немцев в маскхалатах защитного цвета остались лежать на дне окопа, погибли также двое красноармейцев и один человек исчез.

Это был сам ротный. Как немцы обнаружили его в общем ряду окопников и утащили за бруствер, было непонятно, но случилось именно то, что случилось. Следом за разведкой немцев на ту сторону поползла группа выручки — сразу же, как только обнаружилось, что капитан исчез, но группа эта угодила под сильный пулеметный огонь и, понеся потери, была вынуждена вернуться.

В общем, день тот оказался черным, окончился он плохо. Совсем плохо.

Утро, сдобренное густой росой и осенним холодом, хотя осень еще не наступила, началась с громкой артиллерийской подготовки.

Орудия, расположившиеся в тылу, километрах в четырех от передовой линии, в ближнем тылу, били так оглушающе громко и с такой силой, что из земли от содрогания, будто живые зверьки, выпрыгивали сопревшие камни-голыши, рассыпались на лету, следом выползали, словно бы до боли сжатые неведомой силой, довольно крупные валуны, от запаха горелого пороха, приползшего с артиллерийских позиций, от вонючей гари у людей даже трескались ноздри, во рту появлялась кровь, и в тот момент, когда показалось, что артподготовке не будет конца, в черное, забитое дымом небо взвилась зеленая ракета, растолкала дым, — сигнал к атаке.

В атаку пошли молча — перекрыть криками "ура" орудийный грохот солдаты оказались не в силах, можно было легко порвать себе глотку или жилы на шее, поэтому бойцы перемахнули через брустверы окопов и бегом устремились на перемолотые нашими снарядами немецкие траншеи.

Пулеметчики покидали окоп последними: Янушкевич, кряхтя, взвалил на плечи пулеметную станину с колесами и, пригибаясь низко, понесся за красноармейской цепью, Куликов вскинул на плечо ствол, побежал следом.

Немцы не стреляли — были оглушены и разметаны по пространству взрывами снарядов, посечены осколками, вмяты в землю, не стреляли долго, минут семь, лишь когда красноармейская цепь начала прыгать в их обустроенные ходы сообщения, на флангах, левом и правом одновременно, застрочили, будто швейные машинки, "шмайссеры".

В траншее вспыхнули схватки, сопровождаемые вскриками, воплями, русским матом, стонами, сопением, хлесткими ударами. И что необычно — выстрелы стихли. В траншее было тесно, поэтому и фрицы и наши боялись нажимать на спусковые крючки — легко можно было попасть в своего.

Все должна была решить рукопашная — она и решила, жестокая схватка эта. В рукопашной всегда, во все времена немцы были слабы против русских, ловкие Иваны обязательно брали верх над ними, ломали хребты Гансам и фрицам с паулями, так и в этом случае…

Немцы хоть и дрались отчаянно, и надеялись победить, но не выдержали и дрогнули.

Через полтора часа наступавший стрелковый полк уже находился на окраине почерневшего от дыма, с разбитыми хатами городка. Окраина была спалена напрочь, ни одного целого строения, сады, имевшиеся в каждой усадьбе, тоже были уничтожены, яблони смотрели в небо голыми рогатыми макушками, от многих изб остались только печи, таращились черными кирпичными столбами, схожими с могильными памятниками, внезапно выросшими из земли, рождавшими в душе боль и цепкое ощущение тоски и холода, способное, как и пуля, свалить с ног солдата…

Неуютно было в этом небольшом, когда-то белом и чистом, очень приветливом городке.

Если окраина была превращена в пепел, то центр городка уцелел — повезло, не зацепили ни бомбы, ни снаряды; как и заведено в русских поселениях, на возвышенном месте стояла церковь, сложенная из красного кирпича, обнесенная оградой, с кладбищем, примыкавшим к главной церковной стене.

Были на кладбище и старые памятники с ангелами и амурами, и каменные могильные изваяния, украшенные декоративной лепниной, и поседевшие от времени кресты, и простые тумбы, склепанные из железа и увенчанные звездочками.

На одном из могильных крестов, сработанном надежно, из крепкого векового дерева, красноармейцы обнаружили приколоченного гвоздями человека в советской армейской форме. Офицер — на левом плече его висел пропитанный кровью погон с четырьмя капитанскими звездочками. На втором плече погона не было — выдран с мясом.

Капитана пытали, это было видно по его лицу, по черной, вырезанной на лбу звезде, замазанной угольным кузбасс-лаком, по переломанным пальцам на обеих руках.

Советский офицер был прибит крупными коваными гвоздями к кресту. Сапоги с него были сняты, гитлеровские мародеры приравняли их к боевым трофеям, гвозди вбиты прямо в кости ступней, в подъем. Такие же гвозди вколочены и в ладони, квадратные утолщенные макушки загнуты и впрессованы в мякоть, в пальцы, в размозженные кости.

Увидев замученного капитана, Куликов остановился и, тяжело вздохнув, заскрипел зубами. В горле возникла твердая соленая пробка, закупорила проход воздуху — ни туда ни сюда…

— С-суки гитлеровские, — просипел он, — ни дна вам ни покрышки!

Он вгляделся в лицо капитана и неожиданно вздрогнул — узнал его. Это был их ротный, Бекетов, командир, всегда старавшийся разделить долю своих солдат, ничем не выделявший себя, часто деливший с ними свой офицерский паек.

— Господи… — надорванно прошептал пулеметчик. — Господи! — Поморгал часто, отвернулся в сторону, чтобы второй номер не видел его глаз.

Янушкевич съежился, словно бы в живот ему всадили кулак, сморщился, как от боли, на мертвого капитана было страшно смотреть, глаза склеивались сами, без всякого веления, лишь бы этого не видеть, все погружалось в красный рябой туман. Второй номер не выдержал и застонал.

А может, и не он это стонал, а Куликов?

Несколько минут Куликов находился в оцепенении, потом, с трудом размежив зубы, выдавил из себя:

— Хороший командир был… Похоронить его надо по-человечески.

— А в полку не заругают?

— Ты чего, Янушкевич? Хотя особист, наверное, должен знать, что случилось с Бекетовым.

— Обязательно должен.

— Наша задача другая — отомстить за командира… Интересно, у немцев бог кто — Иисус Христос или кто-то другой?

— Явно кто-то другой, это совершенно точно, — убежденно произнес Янушкевич.

— Либо у них вообще бога нет. У зверей богов не бывает. Не положено. И природа это дело одобрила.

— Нас искать не будут? — обеспокоился Янушкевич.

— Будут. Для нас это хорошо — пошлют народ на поиск… А народ нам нужен очень, — Куликов отстегнул от пояса саперную лопатку, оглядел ее с сожалением — слишком маленькая. Бруствер ею можно поправить, обстукать, уплотнить, лунку для корня дикой клубники выкопать можно, а вот могилу — глубокую, полновесную… нет, не выкопаешь.