Чтение онлайн

– Да ты что такое говоришь! – возмутился санитар, он затушил сигарету о край стола.

– А представь, как то, что скажу я, подтвердят те двое, что отдыхают в лазарете. Они за то, чтобы месяц полежать в больничке, на все пойдут, и тебя им не жалко. А начмед подтвердит эти слова, чтобы от тебя избавиться. И поедешь ты, Михайло, внук управляющего поместьем, далеко на Колыму, как политический диссидент, лет на пятнадцать.

– Сколько? – возмущенно воскликнул санитар. – Да мне год остался досидеть…

– Вот видишь, а я предлагаю тебе спокойно досидеть год и быть полезным. Что скажешь?

Санитар опустил глаза, попыхтел и неохотно согласился:

– Ладно, Фокусник, так и быть, я буду с тобой сотрудничать.

– Верное решение, Миша, вот тебе за это сигареты, – и Глухов протянул санитару начатую пачку. – Хочешь жить хорошо – слушайся меня, и все у тебя будет в шоколаде. И помни: начнешь юлить – в яме окажешься.

– В какой яме?

– В той, из которой не выбраться, Миша. Предашь меня – предашь себя, мне все равно хуже не будет, а твоя жизнь, Миша, круто поменяется.

– Да понял я, понял, чего пугаешь, – ответил Сытник. – Иди спать, поздно уже.

Глухов поднялся со стула и вышел. Ему в спину с ненавистью смотрел санитар, но ничего поделать не мог. Тот ухватил его крепко, и какая жизнь у него случится, если его вышвырнут из лазарета, он тоже хорошо понимал.

«Нет, такого предать нельзя», – подумал Михайло и, открыв шкаф, достал пузырек спирта. Налил тридцать грамм в мензурку, развел раствором глюкозы и залпом выпил. Поморщился, достал сигарету и вышел из ординаторской. Долго сидел в коридоре, курил и думал.

Утром меня ждала новая реальность. На завтрак – домашние котлетки с подливой, пюре и белый хлеб. Горячий кофе из термоса и свежая булочка. И страстный поцелуй Светланы, который заставил сердце биться чаще.

Она собиралась уйти, одарив меня нежным взглядом, но я удержал ее руку.

– Есть разговор, – сказал я тихо. – Сытник стуканул Куму. Тот приказал ему следить за мной и за тобой. Будь осторожна.

Светлана нахмурилась.

– Эта сволочь…

– Не надо, – перебил я. – Вместо него будет другой, возможно, умнее. Он безобидный, но лучше быть начеку. Я слышал, как он вечером, когда все ушли, звонил Куму и рассказывал о нашей истории с майором.

Светлана слушала и кивала. Ее лицо потемнело.

– Хорошо, ты прав. Я не буду его выгонять. Он неплохой фармацевт…

– Верно. Остальное я возьму на себя, – я погладил ее руку и отпустил. – Эх, сейчас бы гитару…

– Есть гитара, в кладовке. От прежнего санитара осталась. Он играл и пел в нашем клубе.

– Неси, – обрадовался я.

Светлана ушла и вскоре вернулась с гитарой в чехле. Я достал ее и увидел, что инструмент не идеальный, но играть можно. Я настроил гитару и пробежался по аккордам.

– Дайте меда, отравлюсь, на Светлане женюсь. Да, Светлана далека, недоступна, как звезда, – пропел я и рассмеялся.

– Тихо ты, сладкоголосый, – погрозила пальцем Светлана. Ее раскосые глаза блестели от удовольствия. – Услышат такое, сплетни пойдут. Вечером, когда все разойдутся, споешь мне. Я сегодня дежурю в лазарете. Гриппозных выпишу сегодня, мы будем одни…

Она забрала гитару и ушла.

Так прошло три дня. Светлана принесла мне три бутылки армянского коньяка, одарила меня ласками. И на четвертый день прибыл следователь с предписанием о моем освидетельствовании в психиатрической больнице. Меня загрузили в милицейский «козлик» и повезли. Сквозь решетку в окне машины я видел улицы, прохожих, скудную и невеселую жизнь идущих по своим делам людей. Лица скорбные, словно груз забот пригибал их к земле. Старик проковылял с палочкой, выгуливая собачку. Промелькнула женщина в сером пальто и с авоськой в руках.

«И за это я воевал?» – подумал я. Жизнь в новом для меня мире оставила свой отпечаток. Земля мне казалась отсталой и запущенной планетой, где люди влачили свое жалкое существование. Серые стены, однообразные хрущевки, редкие машины и спешащая серая масса людей… словно муравейник. Я отвернулся от окна и закрыл глаза.

Больница напоминала тюрьму: высокие стены, решетки на окнах, санитары с презрительным выражением на лицах, крепкие, полные такие, скрутят и поломают, если что. Я шел смирно. Меня передали из рук в руки. Я молчал. Два санитара приняли меня под белые ручки, и один из них, небритый, с шишкой на щеке, процедил:

– Иди спокойно, без выкрутасов, понял?

– Понял, – ответил я, и меня подтолкнули в спину.

Провели по коридору и ввели в небольшой кабинет. Там сидели три врача в белых халатах и шапочках. Двое мужчин: один прямо-таки Айболит с бородкой, второй – мужчина средних лет со скучающим лицом. Женщина лет пятидесяти в очках и похожая на очковую кобру. Она впилась в меня взглядом, словно гипнотизируя.

Санитары вышли.

– Ну-с, – спросил Айболит, – и как нас зовут?

– Вас зовут, когда нашли сумасшедших, – ответил я.

– Верно, – расширил глаза старичок и рассмеялся, – а вас как зовут?

– Осужденный Глухов, – ответил я, смотря в пол.

– А имя и отчество у осужденного Глухова есть?

– Есть, – ответил я и замолчал.

– Не хотите говорить? – спросил Айболит.

– Почему не хочу, могу сказать, если спросите.

– Как вас зовут по имени и отчеству? – спросила, словно следователь по особо важным делам, женщина, очковая змея.

– Глухов Виктор Владимирович.

– За что осуждены? – спросила она.

– За предательство Родины, – ответил я. – Статью назвать?

– Не надо, – мягко остановил меня Айболит. – Вы, Виктор Владимирович, как мы знаем, посягали на свою жизнь, так ведь?

– Посягал, но неудачно, – ответил я со вздохом.

– А почему? – спросил Айболит.

– Почему неудачно?

– Нет, почему посягали? – заинтересованно спросил старичок.

– Все просто: от отчаяния, граждане врачи.

– И что же такого случилось с вами, что к вам пришло отчаяние и желание суицида? – спросил Айболит.

– Еще недавно я был военным, воевал, был ранен, попал в плен, меня отпустили, и я вернулся на родину. Здесь меня приняли за шпиона и осудили.

– Вы сознались? – быстро спросила женщина, и глаза ее опасно сузились.

– Да, выхода не было, хотя я никого не предавал. Дали мне двенадцать лет общего режима. Мне сорок пять, когда выйду – будет пятьдесят семь, выглядеть буду на восемьдесят, наживу кучу болезней и сдохну через год после освобождения. Я буду никому не нужный старик. Прежний мир для меня рухнул, а новый меня не примет.