Вопреки
Шрифт:
* * *
Настя почти не помнила, как добралась до интерната. Рядом кто-то мельтешил, что-то постоянно спрашивал сын, и она отвечала ему. Но всё это происходило словно в тумане. Запомнила только смену транспорта: автомобиль, самолёт, поезд. И рядом Макс с преподавателем интерната.
А мысли были в прошлом. Вся она была в прошлом. В том коротком прошлом, проведённом со Стасом. И в Воронеже, и в Сочи. Казалось, вспомнила каждое его слово, каждый взгляд, все объятия, улыбки.
И не сделала своих обычных выводов: что поступила правильно, скрываясь от него и скрывая от него сына. Но и не обвинила себя в этом.
И будто две чаши весов, измеряющих правильность её поступков, остановились на одном уровне и даже не пытались друг друга перевесить.
Словно в полусне, она вымыла и уложила спать Славика, постояла под душем сама. Трезво мыслить начала, только нависнув над шкатулкой, когда положила в неё кулоны. С детства она не верила ни в чудеса, ни в мистику. Даже сны не пошатнули её твёрдую уверенность, что в мире не существует ничего паранормального. Только необычный разговор взглядами поколебал эту её уверенность, и то она посчитала, что это их физиологическая способность… или телепатическая. И, возможно, они не одни такие на планете.
Но ворон основательно разрушил все её убеждения. Всё, абсолютно всё произошло у неё на глазах. И стоило ей только подумать об этом, как перед мысленным взором встала картинка: словно в замедленной съёмке, огромная чёрная птица летела прямо на неё. А что стоит мысленный разговор с ней…
Она мотнула головой. И сны, и кулоны, и теперь этот ворон. И в той жизни рядом с кулонами был ворон… Всё говорит о том, что они со Стасом судьбой были предназначены друг для друга. Но, видимо этому не бывать. Их взгляды на жизнь совершенно несовместимы.
Любит ли она его? Да. И будет любить. Себя не пересилить ни обидами, ни страхами. Но любить можно и на расстоянии. Всё равно быть вместе им не суждено.
А о сыне она ему обязательно расскажет. Но только тогда, когда Славик подрастёт, чтобы не Ларские, а он сам решил, с кем ему жить. И сыну она уже давно твердит, что папа просто потерялся. Но обязательно найдётся. Надо лишь подождать. И малыш терпеливо ждёт…
Настя подошла к сыну и села на край кровати.
— Прости меня, мой синеглазик…
Она наклонилась и, взяв его руку, поцеловала тёплую ладошку. Затем прижала её к своей щеке.
— Прости, что у нас с твоим папой не получилось нормально жить.
Глава 28
«– Кто ты после этого, Макс?»
— Игорь, ты где?
— Дома. Что случилось, Стас?
— Я еду к Насте. Буду там послезавтра, ближе к обеду. Сниму номер на двоих. Позвоню потом, в какой гостинице. Подъезжай к этому времени.
— Может, пояснишь, в чём дело?
— Будет разговор с женщиной, которая ухаживает за могилой.
— А без меня никак?
— Никак! Она утверждает, что видела сегодня Настю. Живой и невредимой!
— Чушь какая-то… Может, у неё того… мозги поехали?
— Возможно. Я прихвачу бумаги по поиску Насти, а ты найди того самого патологоанатома, что вскрывал тело после аварии. Из-под земли его отрой!
— Хорошо. Всё сделаю.
— И никому ни слова.
— У меня когда-то был длинным язык?
— Я на всякий случай. До встречи.
* * *
— Давай, выкладывай, что произошло, — произнёс Игорь, зайдя в гостиничный номер и бросив спортивную сумку у шкафа.
— Ты голоден? — спросил Стас.
— Можно и перекусить, если есть время.
— Успеем. Встреча с Анной Тимофеевной через час. А что произошло, я тебе уже сказал. Новые сведения получим только от неё.
Обедали молча. Стас практически не отрывал взгляда от еды, в которой больше копался, чем ел её. А Игорь, то и дело поглядывая на друга, видел его нервозное состояние.
Подъехали к кладбищу чуть раньше, чем была назначена встреча, но Анна Тимофеевна уже сидела на витиеватой скамейке. Она резко поднялась, увидев приближающихся мужчин, вышла из-за ограды и остановилась у калитки. Дождавшись их подхода, без промедления начала говорить:
— Я застала её выбегающей отсюда. Её, видимо, ворон напугал, заорал прямо над головой.
— Ворон? — переспросил Стас и огляделся.
На этот раз птицы рядом не было.
— Да, огромный такой. В общем, она налетела прямо на меня. Я глянула на лицо вблизи и чуть не перекрестилась от страха. Во мне всё похолодело. Одно лицо, что на памятнике.
— Опишите её, — резко выдохнул Стас.
— А чего описывать? Посмотрите на памятник. Там всё описание!
— Анна Тимофеевна, — спокойно произнёс Игорь, — не волнуйтесь и не обижайтесь на Стаса, он весь на нервах…
— Я вижу… что на нервах. Но это была она!
— Хорошо, — продолжил Игорь, — но цвет глаз и волос вы заметили?
— Светленькая девушка… с большим пучком на затылке, — женщина оглянулась и показала на небольшую кучу песка, видимо, привезённого для облагораживания одной из могил, — вон такого цвета. Почти такого. А глаза зелёные. Они широко распахнуты были от страха, и приглядываться не надо.
Плечи Стаса опустились. И, закрыв глаза, он простонал:
— Это не она. У Насти серые глаза и волосы намного светлее.
Анна Тимофеевна замолчала, оглянулась на памятник, потом посмотрела на Игоря и снова на памятник.
— Она это, мальчики! Она!! На памятнике изображение не цветное, и неважно, какие там глаза. Я не могла ошибиться. Одно лицо!!
— Подожди, Стас. Волосы можно перекрасить, а в глаза вставить цветные линзы. Если сменила имя, то сменила и внешность. Действительно, какими бы ни были глаза и цвет волос, но… — Игорь перевёл взгляд на памятник, — лицо у Насти запоминающееся. Неординарное…
— Станислав, — продолжила Анна Тимофеевна, прижав от волнения ладонь к груди, — у меня есть ещё что сказать…
— Говорите, — впился взглядом в женщину Стас.
— Ребёнок…
— Кто?
— Немного подальше от ворот кладбища стоял большой автомобиль. А рядом с воротами темноволосый мальчик катал машинку по асфальту. Лет пяти-шести. Когда я подошла он встал, поздоровался, назвал меня бабушкой, и махнув рукой за ворота сказал, что туда ушла его мама. Так вот, у этого мальчика были редкого цвета глаза. Как у вас… синие.