Чтение онлайн

– Пора идти, госпожа, – кашлянув, говорю я. – Вам нужен целитель, и ей тоже. Кто-нибудь может принять вас на ночь?

Она вскидывает голову тем же беспомощно-гордым движением, отбрасывая косы назад, и смотрит на меня.

– Не знаю, как благодарить вас, господин… Кочерга. Если вы сможете проводить нас до какого-нибудь трактира…

Значит, никто не может. Денег у них наверняка в обрез, раз продает последние сережки – в мочках маленьких красивых ушей ничего нет. А лекарь нужен. И вскоре инквизиторы начнут обыскивать город.

– Идемте, – обреченно говорю я, устраивая девчонку на руках. – Я слышал здесь про одну надежную лекарку…

В приземистом домишке госпожи Маделайн сухо и тепло, пахнет травами и медом. Окна, выходящие на другую сторону кладбища, плотно закрыты ставнями и завешены шерстяными полотнами, чтоб уж точно не пропустить злой зимний ветер. На видном месте – святая стрела, чтоб никто не помыслил обвинить почтенную целительницу в отсутствии благочестия, по стенам пучки трав и кореньев из перечня, разрешенного Церковью. Я усмехаюсь про себя: уж наверное где-нибудь в сарае или в подполе у госпожи Маделайн есть и другие травы – что-то я не помню в церковном перечне того же танневера, остро и резко воняющего со стола. Отблески очага мечутся по закопченным стенам, молльский лисенок только что подкинул в огонь охапку хвороста, и скоро здесь будет жарко. Мальчишке лекарка дала миску горячей похлебки, и он старается хлебать ее не слишком жадно, жмется к стене, старательно не глядя туда, где на постели у очага лекарка, закрыв глаза, медленно водит руками над его обнаженной до пояса сестрой. Бринар сидит на постели в ногах у дочери, крупные капли пота блестят на ее посеревшем лице, взгляд мечется между детьми. Ее миска так и стоит на краю стола – к еде даже не прикоснулась. Иногда она смотрит на меня – и сразу торопливо отводит взгляд.

Да, по-хорошему мне бы уйти, но Маделайн молчит, и мне не нравится ее молчание. Я не уйду, пока старуха не заговорит. Она опускает сухие узловатые пальцы на плоскую, почти мальчишескую грудь, начинает прощупывать и постукивать, склонив голову набок и прислушиваясь к тому, что отзывается ее рукам. Тень на стене превращает крючконосое лицо с острым подбородком в совершенное подобие злобной сказочной карги, и мальчишка то испуганно косится на эту тень, то поглядывает на дверь, словно сомневаясь, что в любой момент может уйти.

– Поставь воду, – роняет Маделайн, не открывая глаз.

Я зачерпываю из бадьи и молча вешаю медный котелок на крюк очажной цепи. На чисто выскобленном деревянном столе несколько полотняных мешочков с травами, еще три-четыре сухих пучка лежит рядом. Банки темного стекла, глиняные бутылочки, каменная ступка с пестиком.

– Держись подальше, – так же сухо и отрывисто бросает Маделайн, открывая глаза и вытирая руки полотенцем. – Здесь и без тебя хватает смертной Тьмы.

Могла бы не говорить: я сам прекрасно знаю, что мне можно, а чего лучше не делать. Вот воду поставить или разжечь правильный огонь – это запросто. А к тонким зельям меня и Керен не подпускал: могу испортить многомесячный труд, просто постояв рядом.

– Что ты хочешь сварить? – спрашиваю я, вглядываясь в пучки трав с безопасного расстояния и принюхиваясь к смеси ароматов. – Шандру?

– С каких пор смертеведы стали разбираться в лекарских травах? – надменно фыркает Маделайн, укрывая девчонку теплым одеялом.

Это она зря. У меня был не самый спокойный вечер, кровь еще не успокоилась, и я смиряю гнев только потому, что злиться рядом с лекарствами – последнее дело.

– Я не тяну к ним руки, женщина, – так же сухо отвечаю я. – Но не тебе судить, в чем я разбираюсь. Для буквицы у девочки слишком влажный кашель, а к шандре нужен ирис, но его я здесь не чую.

Маделайн хмуро глядит на меня, поджав и без того тонкие и бесцветные губы. Потом переводит взгляд на мешочки и пучки с травами.

– Переступень, корсилиум, танневер, поска и маргаритки, – негромко перечисляю я. – Полнолунная шандра, она же прасион, лягушачий мох, черная буквица. Переступень для обеих: матери и дочери. Все верно?

– И впрямь грядут последние дни, – бурчит Маделайн. – Если уж такие, как ты, ведают травами.

– Хоть я и смертевед, – усмехаюсь я, – но котелки и ступки мыл за целителем не из последних.

Минуту Маделайн молчит, ожесточенно растирая в ступке щепотку твердых коричневых семян, потом неохотно размыкает губы:

– Знавала я одного… Тоже говорил, что к шандре нужен ирис…

– Это говорил не он, – отзываюсь я. – Это говорил Одо из Мена, автор трактата о травах.

Глубоко вдохнув, на мгновение прикрываю глаза и выпускаю на волю легко слетающие с языка строки:

– У меня нет ириса, – угрюмо отзывается Маделайн. – Нынешней осенью многие болели грудью, истратила… Вот, значит, кто тебя учил, смертевед… Даже говоришь в точности как тот, врастяжку…

– Я просто мыл котелки, – пожимаю плечами. – Топил очаг, растирал порошки… Ты можешь взять танневер вместо ириса, ей не повредит.

– Ей уже ничего не повредит, – глядя в ступку, по которой ожесточенно гуляет пестик, говорит Маделайн. – Будь прокляты те, кто держал ее в холодном подвале.

– Госпожа! – выдыхает Бринар единым всхлипом.

– Ох, девочка…

На темном, словно вырезанном из кости лице Маделайн живы только глаза – яркие, молодые.

– Ох, девочка, – повторяет она со вздохом. – Я не могу помочь твоей дочери. Разве что время потянуть. У нее мокрая лихорадка внутри, влага собирается в дыхательных тканях.

– Госпожа! – В голосе Бринар звенит ломкая боль. – Прошу вас…

– Рыцаря своего проси, девочка, – бурчит, раздраженно стукая пестиком, Маделайн. – Тот, за кем он котелки мыл, уж точно бы справился. Танневер – зелье злое…

Это она уже мне, и я согласно киваю, присматриваясь к травам. Действительно, танневером проще убить, чем вылечить. Но младшей Бринар совсем плохо: комнату заполняет тяжелое дыхание с влажными хрипами.

– Я скажу рецепт, а ты сваришь зелье, – негромко говорю я, потом поворачиваюсь к Бринар. – Госпожа, я не буду врать: надежды не так уж много. Я не целитель, я только помню чужую работу…

– Прошу вас, – бесцветно отзывается она. – Делайте, что можете. Однажды вы уже спасли мою девочку… Может…

Она осекается – дыхания не хватает, – подносит к губам пальцы, словно зажимая рот, и повторяет:

– Прошу… Я вам верю.

Маделайн встает, сует в руки опешившему мальчишке ступку с пестиком. Поворачивается к огню, на котором уже булькает котелок, потом бросает вопросительный взгляд на меня.

Несколько мгновений я медлю, глядя в понимающие глаза старой лекарки. Мы оба знаем: девчонка на краю смерти. А я далеко не Керен. Проклятье, да я был просто его судомойкой и подай-принеси! Но рецепт знаю, конечно. Я знаю почти все его рецепты, они вырезаны в памяти днями и ночами в лаборатории, быстрыми требовательными взглядами, короткими взмахами рук, мягким тягучим голосом… Разбуди меня среди ночи – расскажу, как сварить дюжину зелий от лихорадки, смотря что есть у лекаря и каково состояние больного.