Ворон и ветвь
Шрифт:
– Попробуем, – киваю я. – Весы, Маделайн. Танневер. Мед. Лягушачий мох.
Пока лекарка торопливо отбирает требуемое, я поворачиваюсь к Бринар, комкающей в пальцах край плаща. Советую:
– Возьмите у своего сына ступку, госпожа. Я отсюда по стуку слышу, что он растирает неправильно. Попробуйте сами, это как растирать пряности на кухне.
Мальчишка возмущенно фыркает из угла. Плевать. Ей нужно отвлечься, занять чем-то руки, если не разум. В ступке Маделайн семена переступня с поской – лекарка собиралась варить хорошее средство, сильное. Но то, что знаю я, – куда сильнее, хоть и опаснее. Ничего, переступень пригодится, если девчонка переживет эту ночь и хотя бы следующий день. Маделайн знала Керена, вдруг осознаю я. Знала хорошо, может, даже училась у него. Конечно, «Травник» Одо из Мена – самый известный трактат о целительстве, но Маделайн использует семена переступня иначе. И снова мягкий неторопливый голос у меня в голове говорит под мерное постукивание пестика:
Тридцать семян с напитком, зовущимся «поска», Также затменье из глаз изгоняют надежно. Женщинам в тягости запах цветов переступня, Еле привядших, поможет не скинуть младенца. Им же полезно и корень прикладывать к лону.Пестик стучит, говорящий насмешливо хмыкает и продолжает:
– Как обычно, у человеческих целителей рядом с толковыми советами полная глупость. Потемнение в глазах может быть из-за десятка причин, в половине из которых переступень только повредит. И цветок в данном случае нюхать бесполезно. Спазмы надо снимать, если есть угроза выкидыша. Вот корень действительно может помочь. Но прикладывать его к матке – это в крайнем случае, самом крайнем. А так – действительно лучше семена. И именно с поской, в этом Одо совершенно прав…
Маделайн готовит семена переступня от потери плода, и она знает манеру Керена читать стихи Одо: слегка нараспев, в строгом ритме и темпе, отмеряя ими время вместо часов. Манеру, которую я невольно перенял. Откуда она знает Керена? Я о лекарке Маделайн услышал от Лиса Мартина, он как-то лечил у старухи пропоротый в кабацкой драке бок. Старуха хорошо сняла лихорадку от грязного лезвия и не сдала Лиса стражникам, искавшим его по Стамассу пару недель. Инквизиториум, конечно, не стража, но ничего не поделать – выбора у нас нет. Потолковать бы со старухой, только с рассветом мне надо уходить: скоро последний день Йоля и отпущенное мне время на исходе. Что ж, смогу – вернусь. К этому замку с ходу ключ не подобрать…
Ночь то тянется, то летит с безнадежной быстротой, отнимая крупицы жизни у младшей Бринар. Засыпав последние ингредиенты в котелок, хмурая Маделайн отправляет мальчишку, притаившегося в углу, в соседнюю комнату – спать. Лисенок отчаянно мотает головой, но глаза у него слипаются, мальчишка едва не падает от усталости, но не уходит, глядя на мать. Неизвестно, каким чудом Бринар держится. Семена давно растерты в пыль, и она сидит у изголовья дочери, держа ее за руку, тихонько рассказывая что-то. Вслушиваться мне некогда, я только и понимаю, что женщина говорит по-молльски. Что-то о доме, куда они поедут, винограднике…
Маделайн варит зелье, быстро и беспрекословно выполняя все, что я говорю. И ночь длится, длится… В самый глухой предрассветный час мы спаиваем девчонке еще горячее зелье, укрываем ее одеялом. Тяжелые хрипы рвут ей грудь, но девчонка дышит. Час, второй…
– Вам нужно поспать, госпожа, – говорю я, оглядываясь на Бринар, у ног которой пристроился, положив ей голову на колени сын. Вот упрямец – так и не ушел.
– Ничего, – едва слышно отвечает она. – Я еще посижу…
– Не дури, девочка, – поддерживает меня Маделайн. – Эти двое пока обойдутся без тебя. Или хочешь потерять третьего? Веди ее в спальню, рыцарь, и уложи силой, если нужно. Вздумала угробить себя совсем…
Под ворчание знахарки я протягиваю женщине руку, помогаю встать. Мальчишка так и остается в изножье у сестры, свернувшись клубком, Бринар же следует за мной, слишком измученная, чтоб сопротивляться.
– Не знаю, как вас благодарить, – шепчет она, опускаясь на узкую деревянную кровать Маделайн.
– Можно просто не проклинать слишком сильно, – усмехаюсь я, опускаясь на колено. – Не наклоняйтесь, я помогу вам разуться.
Стягиваю отсыревшие сапоги и короткие чулки, растираю влажные холодные ступни с опухшими щиколотками. Вроде бы на Маделайн можно положиться, уж в женских делах она точно понимает больше меня. Может, Бринар и доходит свой срок…
– Разве я могу вас проклинать? – звучит сверху смертельно уставший голос. – Теперь, после всего…
– Я не сделал ничего особенного, госпожа, – отзываюсь я. – Только то, что было выгодно мне. Ложитесь, вам нужно поспать.
– Вам было выгодно рисковать ради нас жизнью, мессир?
Она послушно укладывается на бок, привычно устраивая живот, смотрит на меня, подложив под голову ладонь. Светлые глаза смотрят прямо и смело, совсем не по-женски. Пожимаю плечами, укрывая ее одеялом:
– Разом больше, разом меньше. Я и так не в ладах с инквизиторами. Вам следует подумать, куда вы отправитесь потом, госпожа. Боюсь, вытащив из одной беды, я лишь сильнее загнал вас в другую. Теперь церковники станут искать еще старательнее. Маделайн приютит вас на несколько дней, не дольше, да и то в ее доме может быть опасно. Инквизиториум знает всех лекарок в городе, здесь вас будут искать первым делом.
– Мы слишком приметны, – грустно улыбается она. – Я бы ушла хоть завтра, но Энни…
– Ей лучше, – говорю я правду, понимая, что это еще ничего не значит. – Сейчас это главное. Спите, госпожа.
– А вы… – Ее глаза уже закрываются сами, она зевает, не в силах бороться со сном.
– Я лягу там, у очага, и уйду с рассветом. Не бойтесь, если все будет хорошо, мы еще долго не увидимся…
Она не отвечает – спит. Выйдя, я встречаюсь взглядом с Маделайн, сидящей возле девчонки.
– Хорошо ты мыл котелки, смертевед, – хмыкает старуха. – Похоже, девчонка выкарабкается.
– Ну и славно, – отзываюсь я, бросая плащ на пол у очага. – Им нужно уйти поскорее и тайно. Как бы уже завтра к тебе не наведались инквизиторы.
– Вот как…
Маделайн задумчиво шевелит губами, тяжело вздыхает.
– Одни беды от вас, чародеев. Отведу их к своей сестре, только девочку, боюсь, придется везти…
Перед тем как лечь, я выгребаю из карманов все монеты, что там завалялись. Несколько серебряных крон и пара медяков тускло поблескивают на столе.
– Больше нету, прости. Буду в Стамассе снова – расплачусь за все.
– Хочешь мне заплатить – обойди мой дом подальше, – хмыкает старуха, сгребая со стола монеты. – Хорошая девочка эта рыжая, да связалась не с тем. Не будет ей с тобой счастья…
Счастье со мной? Мне так смешно, что я даже засыпаю не сразу, коснувшись подушки, а спустя лишь пару минут. Слышу треск толстого полена в очаге, подложенного на ночь, сопение мальчишки, тяжелое, но ровное дыхание больной. А потом все гаснет в темной, теплой тяжести сна.
Утром встаю первым. Маделайн дремлет в кресле у очага – ей тоже пришлось нелегко. Энни Бринар явно легче: ко лбу прилипли мокрые рыжие завитки, но жара уже нет, да и дышит девчонка не с прежними жуткими хрипами. Ночью сквозь сон я слышал, как она откашливала мокроту…