Чтение онлайн

— Я лично поведу солдат, — с тоской отозвался Райнер. — Они просто обязаны сменить нас, — рявкнул майор еще раз, — солдаты уже звереют от грязи и неудобств.

Ближе к вечеру огонь на линии Барле — Биаш утихал, становился все реже. Сильная канонада формировалась севернее.

Ночью ничейные территории выглядят ужасно и напоминают преисподнюю. Оголенные и обгоревшие стволы деревьев без веток, словно фонарные столбы, единственные возвышались над полем брани. В близлежащем поселке, в некоторых домах после дневного боя выгорали деревянные перекрытия. Луна в чуть блеклом свете еле освещала небосвод, вокруг воцарилось спокойствие. Над всей местностью сгустился еле видимый туман. Тела, которыми было усеяно все поле, через несколько дней начинали разлагаться, и запах вокруг становился нестерпимым. Вернер с Франсуа обнадеживали себя, что стороны в скором времени договорятся об уборке трупов и они оба смогут вернуться к своим линиям обороны. Одинокие стоны раненых между позициями со временем утихали, а к середине ночи и вовсе прекратились, нейтральная территория погрузилась во мрак тишины. Кровавая ночь распростерлась над долиной смерти, где жизнь не имела цены, где убийство поощрялось, а души отбирались без всякой платы.

Их всех забрала эта ночь, забрала навсегда, в мир тьмы, пустоты и вечного покоя. Они никогда больше не будут стареть, в памяти грядущего поколения они навсегда останутся молодыми ребятами, смотрящими на всех с фотографий, словно через потайное зеркало того времени.

Сидя в грязной воронке, окруженный лишь мертвыми и страхом, Вернер вдруг на секунду закрыл глаза, и его воображению предстала Агнет:

«Хочешь, я тебя поцелую, Вернер?» — сказала она, смотря на него кротким взглядом. Ее губы приближались все теснее, он хотел податься вперед, обнять ее и сказать, как он ее любит, прижать к себе, почувствовать вкус ее мягких губ, ощутить всю ее любовь, все тепло ее объятий, но случайный выстрел издалека привел его в чувства. Агнет исчезла, осталась только реальность — противная, грязная и кровавая.

Француз лежал и смотрел на звездное небо, открывавшееся перед ним бесконечной бездной. Казалось, вытянув руку, можно дотронуться до звезды, ощутив кончиком пальца ее холод. В ночном небе ярким силуэтом виднелась луна, словно освещая весь горизонт, она давала какую-то надежду на то, что они здесь не одни.

— Интересно, а видят ли мои родители сейчас эту луну? — с надеждой сказал Вернер.

— А небо и вправду красивое, все звезды видны, словно в кристально-чистой воде. Моя семья где-то там.

— Простите, месье? — переспросил Вернер.

— Жена и дочка, они жили в Шато-Омил. Немецкая артиллерия нанесла удар по городу, и никто не вышел живым, все там погибли, включая мою жену и дочь. У меня осталась мама, которая живет в Париже, отношения у меня с ней, мягко говоря, не сложились, а отца я никогда не знал. Жена была единственным человеком, который заставлял биться моё сердце, и вот её не стало. Мы познакомились с Вивьен в университете. Она всячески убегала от меня, не хотела, чтобы я ухаживал за ней, но видимо, это была судьба. Помню, как я говорил, провожая ее до дома: «Придет еще тот момент, когда ты у алтаря скажешь мне «да», — с улыбкой говорил француз, тяжело вздыхая. — Через два года мы поженились, она была всем для меня, моим воздухом, моей жизнью. Я был счастлив только от ее присутствия рядом с собой. Потом у нас родилась дочь — Жаклин. Девушка, о которой я мечтал всю жизнь, стала моей женой и родила мне прекрасную девочку. И в один миг их не стало, десять лет жизни испарились за одну секунду. Перед моими глазами — лицо дочери, просящее о помощи, а я не мог им помочь.

Вернер смотрел на Франсуа грустными и чуть испуганными глазами. Ему хотелось поддержать его, но он боялся, стеснялся откровенного общения, тем более с человеком чуть ли не в два раза старше, чем он сам. У него никогда не было жены и детей, даже девушки, и он не мог представить себе, что же это за чувство, распирающее душу от потери самого близкого человека. Чуть помолчав, он добавил:

— Понимаю вас, месье. Главное, что вы живы, и это самое важное. Бог подарит вам девушку, с которой вы будете до самой смерти.

— Не думаю, малыш, он забрал их и заберет меня — по крайней мере, я так хочу. После того, чего я здесь насмотрелся, я никогда уже не смогу жить семейной жизнью. Я могу умереть сегодня, завтра, а то и через несколько минут. Когда ты живешь в страхе каждую минуту, то привыкаешь к этому, и ты привыкнешь, это наша физиология.

— А почему вы не общаетесь с мамой?

— Она никогда не любила меня. Она всю жизнь пила и, видимо, пьет до сих пор. Просаживает наследство моего деда. Последний раз я видел ее перед уходом на фронт год назад. Я зашел попрощаться, а она была настолько пьяна, что даже не пошла провожать, а просто сказала мне «пока» с кухни. Безусловно, ее нельзя винить. Это ее жизнь, и она выбрала ее такой, но никто не давал ей право портить жизнь мне и моей семье. Она всегда была против Вивьен, против моих детей. Вивьен начинала уборку в доме, когда мама начинала кричать на нее с дикой злобой, обвиняя ее и мою дочь в собственной нереализованности. Всю свою сознательную жизнь я ненавидел людей, которые не в состоянии идти и достигать цели, через «не хочу», через «не могу». Надо пытаться идти к своей мечте, к своей цели, бороться за то, ради чего живешь. Сто, двести раз ты будешь падать, но нужно преодолевать себя. Для них легче сидеть на диване, читая газету, и рассуждать о величайших планах, которые они никогда не претворят в жизнь, — Вернер смотрел на него, чуть опуская взгляд и принимая эти слова на свой счет.

— И моя мать из таких людей, — продолжал Франсуа, — и за это я ее ненавижу. Моя жена с дочерью были вынуждены перебраться жить в Шато-Омил, потому что мать не давала нам спокойно жить, и этот переезд убил их. Я писал матери письма с просьбой приютить их, что я на фронте и не в состоянии помочь им, чтобы они пожили у нее временно, но она даже не ответила на мою просьбу. Фронт приближался, и они были в том городе, как в ловушке, им некуда было идти. Господи, они могли убежать в лес, куда угодно, — но нет, они остались в городе, и их больше нет. Нет жены, нет дочери, и меня скоро не будет, пошло все к черту, вся эта война — полная чушь, — Франсуа говорил надрывно, но в его голосе и глазах было равнодушие, желание мстить за испорченную жизнь.

— Все мечты, — продолжил Франсуа, — все достижения. Ты работаешь много лет, и все это превращается в прах, в пыль за один миг. Теперь я полностью понимаю смысл фразы: «разрушать легко, а создавать сложно».

— А я люблю свою маму, — начал Вернер, — она все для меня делала.

— Это заметно, — прервал его Франсуа, улыбаясь.

— Нет, правда. Вы помиритесь со своей мамой, вот увидите. Как только закончится война, сразу же езжайте к ней, и она примет Вас как родного сына.

— Мне уже не двадцать лет, чтобы плакаться маме. Если война кончится, то я даже не знаю что делать, куда податься. Я просто хочу спокойствия, тишины, хочу уюта.

В нескольких километрах от Франсуа и Вернера звучала канонада, были слышны крики британских солдат, атаковавших немецкие позиции, и глухие звуки от разрывов снарядов. Горизонт озарялся светом, мерцая оранжево-желтым заревом.

Это была атака англичан на участке Безантен, на противоположном берегу Соммы. Атака на данном участке началась 9 июля и не смолкала ни днем, ни ночью. Про сон можно было забыть. Окружающая обстановка напоминала зуд от комариного укуса — и терпимо, и невыносимо. Каждую ночь вражеская артиллерия оскаливалась и доводила до психоза. Один солдат в немецких траншеях не выдержал без сна, в помешательстве вылез из окопа и побежал в сторону английских траншей. Его скосила пулеметная очередь, и он оставался живым на нейтральной территории еще целую ночь. Первые часы он орал, звал на помощь. Было невыносимо слушать его страдания, его взывания к Богу, он звал свою мать, кричал на все поле ее имя. Англичане пожалели, что не убили его сразу. Через некоторое время его стоны и захлебывания в крови становились все тише и тише, и в итоге он умер. Его друзья слушали все это из траншеи, и их одолевало безумие — безумие от того, что в ста метрах от них умирает их бывший одноклассник, их товарищ, а они даже не могут ему помочь. Еще только полгода назад все они сидели за одной партой и изучали битву в Тевтобургском лесу, а сегодня они — уже солдаты, защищающие свою страну. Британское наступление продвинулось на три километра вглубь германской обороны, и воронка Вернера находилась на передней линии траншей, между французской армией и немецкой, словно между двух огней.

— Неужели и ночью надо воевать? — с негодованием спросил Вернер.

— Нам сообщили, что англичане предпримут масштабное наступление на северном фронте, — со спокойствием ответил Франсуа.

— Но ведь это невыносимо. Голова взорвется так, от постоянных разрывов. Нужно ведь хоть на минуту останавливаться, давая друг другу передышку.

— А ты чего хотел? Думал, на рыбалку приехал? Парень, что ты вообще здесь делаешь? Тебе бы за школьную парту и решать различные задачки, чего ты приперся сюда?

— Захотелось стать мужчиной, месье.

— Мужчиной становятся немного по-другому, — со смехом передернул Франсуа.

Вернер не оценил шутки француза, и глаза его опустились и погрустнели.

— Да ладно, я шучу, прости, — с чувством вины сказал Франсуа.

— Я слишком труслив, вот что я понял. Хочу кого-то защитить, но понимаю, что боюсь, — продолжил Вернер. — Даже когда пошли в атаку, я забился в эту яму и не смог бежать дальше.

— Но записаться в армию тебе хватило духу, так что не в трусости дело. Ты просто не уверен в себе.