Чтение онлайн

— Я просто не знал, что окажусь в таком месте. Ну посмотрите на меня, неужели я гожусь для атак и рукопашных? Я надеялся на почтовую службу или где-нибудь в тылу, но уж точно не в первой линии, среди смерти.

— Зато вернешься настоящим мужчиной. Только, когда вернешься домой, будет непривычно, и захочешь обратно на войну как ни странно. Здесь формируется настоящее солдатское братство.

— Да какое тут братство, месье. Я здесь был с двумя парнями из нашего университета, встретились с ними в поезде, когда ехали в учебный лагерь. Их вчера обоих убило. Так страшно находиться здесь в одиночестве, жить от атаки до атаки, хотя вчерашняя атака была для меня первой.

— И как чувствуешь себя после первой атаки?

— Страшно очень. Когда бежишь и наши в рядах падают замертво, так и ждешь что следующая пуля в тебя, но они все летят мимо и летят.

— Значит, твоя пуля еще не отлита — радуйся, парень.

— А Вы чем занимались до войны, месье? — неожиданно спросил Вернер.

— Я школьный учитель, преподавал детям ваш немецкий язык.

— Повезло нам, что Вы знаете немецкий, а иначе не понимали бы друг друга, — сказал Вернер, растянув губы в улыбке, в которой все равно прослеживалась грусть.

— Я вообще не понимаю, отчего я не убил Вас обоих еще в самом начале. Видимо, во мне стало просыпаться что-то человеческое на этой проклятой войне, — отрезал Франсуа, заставив Вернера взглянуть на француза испуганно.

— А Вы давно на войне, месье?

— С апреля 1915 года. Попал сразу на Ипр, мясорубка была страшная. Уже больше года здесь. После Ипра был Верден, там мою психику, наверное, совсем переклинило. Уже воюю здесь год, убил немало немцев, но в глазах по-прежнему тот мальчишка из-под Вердена.

Немцы тогда прорвали нашу первую линию обороны, а я находился во второй, и командир поднял нас в контратаку, чтобы поддержать рукопашную в передней траншее. В этой свалке я встретился с мальчишкой лет восемнадцати. Он стоял среди этого хаоса и боялся убить, а я бежал на него, наведя штык на уровне его живота. Я уже приготовился его наколоть, как он крикнул что-то, и голос у него был настолько детский, что на миг в моей голове всплыла моя дочь, и через секунду на большой скорости я его проткнул насквозь и пробежал с ним на штыке метра три. Я потерял равновесие и упал, а он так и улетел вперед еще на метр и рухнул на землю. До сих пор держу в голове его взгляд, когда он лежал и плакал, смотря на меня. Я убил его, а в его глазах не было никакой злости, ненависти. Были только слезы и осознание, что пришел его конец. Все это произошло за каких-то несколько секунд, но его взгляд до сих пор передо мной. Именно поэтому я и не убил вас двоих. Когда ты перевязывал своего друга, я почему-то видел перед собой взгляд того парня, и он будто просил не убивать. Вы еще дети, у вас вся жизнь впереди, поэтому желаю, чтобы ты живой отсюда выбрался. Я долго думал о его матери, представлял ее страдания. Когда все затихало, и я засыпал, то в голове всплывали картинки, как его мать рыдает, получив сообщение о смерти сына. Ведь у всех есть своя жизнь, своя судьба. Вроде мы враги друг для друга, но если завтра вернемся оба домой, то жуткое состояние будет преследовать как тебя, так и меня. Устал я от этой войны. Хочется закрыть глаза и просто исчезнуть, забыться и…

Вернер не заметил, как Франсуа, закрыв глаза, уснул — без какой-либо боязни, что в метре от него враг. После произошедшего юноше самому спать точно не хотелось, и ему стало страшно, когда француз заснул, а он остался один, в этой мертвой воронке, среди мертвецов. Маленький немец, в чужой стране, в грязной яме. Ему грезилось, что сейчас один из мертвецов откроет глаза и мерзким голосом позовёт его «Вернер, иди к нам, тебе тут понравится». Страх постепенно начинал овладевать им, словно он с клаустрофобией находился в тесной комнате. Страх проникал под его мундир, заставлял потеть, вызывая озноб от слабого ветра. Он решил отвлечь себя и разыскать припасы с едой. Вернер потянулся к телу лежащего наверху немца — может, у него есть что-нибудь съедобное, — но нашел только противогаз, который был и у него самого, да во внутреннем кармане обнаружил дневник, чуть испачканный кровью, но записи в нем вполне были читабельны. Он открыл его и прочитал написанное. Вернер прибыл на Сомму только пятнадцатого июля. Две недели здесь уже шла кровопролитная битва, а он о ней ничего не знал, и о ее начале он в данный момент читал в дневнике:

Этими строками дневник прерывался, а сердце автора давно остановилось. Вернер перевел взгляд на солдата, чьей рукой были написаны эти строки. Глаза убитого были стеклянными и смотрели прямо перед собой, он лежал на земле над воронкой, головой на самом ее краю. Правая рука свисала по скату воронки вниз, грязно-кровавый бинт на правом предплечье растрепался, и под ним была видна рваная рана, будто кто-то выкусил кусок руки. Некогда раненая рука застыла навсегда. Он боялся смерти, но он уже никогда не узнает, что такое жизнь, никогда.

Эти строки перевернули сознание Вернера на сто восемьдесят градусов. Он смотрел в глаза мертвецу с какой-то собственной философией, отчасти не понимая посыл написанного. Сидя на дне воронки, расставив ноги перед собой и чуть согнув их в коленях, он то смотрел на заляпанные кровью строки дневника, то снова переводил взгляд на солдата. Взгляд Вернера вызывал жалость, всегда, у всех, и именно этот взгляд с поднятыми бровями, как у ребенка, который совершил проступок и ждет наказания, снова при нем. С таким взглядом он всегда погружался в свои мысли. В дневнике, на странице с описанием 15 июля Вернер заметил высохшие, прозрачные капли, чуть размочившие текст. Это были слезы, слезы человека, глаза которого уже никогда не смогут проронить ни одной капли. Где-то у него остались родители, где-то осталась частичка его жизни — где-то в сотнях километров отсюда. Но он лежал, мертвый, на нейтральной территории, во Франции, никому уже не нужный. Смотря на мертвого солдата, Вернер чувствовал его, понимал больше, чем своего отца, чем мать и всех близких, кто жил в Йене, хоть и не знал даже имени этого бедняги. Ситуации, подобные этой, сближают — вот что понял Вернер в эту секунду. Он закрыл дневник и убрал его обратно во внутренний карман погибшего:

— Это твое, я не хочу забирать, пусть твои мысли останутся только с тобой. Храни тебя Господь, друг мой, — он согнул ноги в коленях, держа голову на весу и обняв её руками, смотря вниз, в проем между ногами. Мысли медленно уходили в воспоминания, и, словно по мановению волшебной палочки, он очутился в Йене.

В его голове всплыл вечер четырнадцатого мая, который и подтолкнул его записаться в армию. Вернер тогда прогуливался по городу, как всегда мечтая о собственном превосходстве надо всеми, кто его окружал. В эти минуты он становился кем угодно: Цезарем, Македонским, Моцартом — смотря какого жанра мысли были у него в голове. Слушая красивую музыку, он представлял, как играет на фортепьяно, а Агнет сидит рядом и с полузакрытыми глазами и нежной улыбкой смотрит на него. Он был влюблен в нее, об этой любви знал только лишь он один. Она казалась ему самой красивой девушкой на свете, и просыпаясь по утрам, лежа в постели, он представлял, как они гуляют по городу, как он защищает ее от хулиганов, как целует ее, а она нежно и беззащитно улыбается ему в ответ.

Он дошел до угла улицы и увидел ее. Она шла с подругами, держа в правой руке какую-то книгу. Видимо, возвращалась с дополнительных курсов. Он смотрел и понимал, что она для него недосягаема, недоступна. Она симпатизирует только Хайнцу — по крайней мере, Вернеру так казалось, потому что он не раз видел их вместе за беседой, а когда они прогуливались, то Хайнц всегда старался взять её за руку.

Агнет была воспитанной и образованной, но что было более важно — она была самой красивой девушкой университета, а до этого и школы, в которой училась. Ее семья была католического вероисповедания, и каждое воскресенье они всем семейством ходили в кирху. Вернер время от времени следил за Агнет и стоял возле неё на церковных службах, только лишь для того, чтобы посмотреть на нее с другого конца зала. Родители с детства воспитали ее как хранительницу домашнего очага, как хозяйку, как любящую жену в будущем. Ее отец вложил в нее всю свою мудрость и, будучи в меру ревнивым, воспитал в Агнет очень строгую верность к любимому, который должен хранить и беречь ее, ценить и уважать. Она выросла доброй, совсем доброй, в ней не было ни капли злобы. Если в мире и есть добро, то Господь собрал его в этой девушке. Агнет не была завистливой, а всегда пришла бы на помощь в трудную минуту и поддерживала бы как могла, даже если бы пришлось жертвовать своими интересами. Мало того, что она была воспитана, но еще с первого курса Вернер восхищался её красотой и внешностью. Ее темно-каштановые волосы были длинными и немного вились, так одурманивающе спадая до поясницы.

Еще на первом курсе университета, в толпе Агнет резко повернулась и волосами задела проходившего мимо Вернера. С этого момента он буквально влюбился в её волосы, и из всей её внешности он так всегда мечтал прикоснуться к ним, сжав Агнет в объятиях, никуда не отпускать и прокричать на весь мир: «Моя!». В университете или на улице, случайно встречаясь с ней, Вернер не мог отвести от нее взгляда, а она, посмотрев на него всего секунду, заставляла его сердце биться словно после десятиминутной пробежки, и при взгляде в его сторону глаза её несли абсолютно равнодушное выражение. Но в этот вечер, проходя мимо Вернера, она ему улыбнулась, чуть подмигнув. Он не знал, как выглядит кокетство, и что ему было думать после этого? Для него этот момент был чем-то решающим в жизни. Он стоял и думал: «А что означает, когда девушка тебе улыбнулась и подмигнула?» он посчитал, что она просто наслышана в университете о его неадекватности, и её улыбка была ничем иным, как банальной реакцией на него — главного дурачка университета. Но его сердце колотилось, а дыхание участилось. Он почувствовал себя неким Казановой, и ему захотелось пройти мимо нее еще раз, чтобы она повторила этот прекрасный жест. Сей эпизод увидели молодые люди через дорогу напротив.