Чтение онлайн

Для начала Егор получил десять суток. Если не одумается, получит новый срок. А в штрафном изоляторе условия жесткие: пайка голодная, днем – или на корточках сидеть, или пешком стоять. А день – это с пяти утра до одиннадцати ночи. Уж лучше на «промке» вкалывать, чем так. Там хоть время идет, а здесь, в карцере, оно стоит и как будто даже не колышется. День – как целая вечность. Тоска, ноги болят, жрать охота… Вот тебе и заехал в зону с полномочиями от уважаемых воров. Впрочем, он на легкую жизнь и не надеялся.

Менты из уголовного розыска давили на него, адвокаты – на них. В суд завезли «на лапу»… В общем, Леон изо всех сил пытался помочь ему, но избежать наказания так и не удалось. На целую пятилетку отправили его в зону, на общий режим, где, как утверждал Каучук, балом правят черти, козлы и прочие бакланы. Серьезных людей командируют как минимум на строгий режим, а на общий уходит всякая мелочовка. А там, где бакланам некому подрезать крылья, благодатная почва для беспредела. В каждом отряде свои расклады – где-то секция профилактики правонарушений «мазу» держит, где-то сильнее бакланья стая, но, в целом, и те на коне, и другие. Что там конкретно, Егор не знал. Он и на карантин не успел заехать, как оказался в штрафном изоляторе. Десятые сутки на исходе, сегодня его должны выпустить и отправить в общежитие. Или на карантин. Где-нибудь переночует, а завтра снова сюда. Если, конечно, не откажется от своих претензий на воровское звание.

Дверь открылась, надзиратель велел выходить. Под конвоем Егора доставили в административное здание, в кабинет начальника оперативной части.

Майор Лесницкий стоял у окна и поливал цветы. Леечка пластмассовая в руке, и держал он ее с таким прилежанием, будто не было в его жизни ничего важнее, чем эти фиалки и фикусы в горшочках. И если вдруг их вовремя не полить, настанет конец света.

«Кум» глянул на Егора, как на какое-то исчадие ада, которое своим дыханием погубит драгоценные растения, и остановил его движением руки у самого порога. Он полил цветы, полюбовался видом из окна, которое, судя по всему, выходило на площадь перед воротами контрольно-пропускного пункта, и сел за свой стол.

– Ну, что скажешь, Егорычев? За голову взялся?

– Ничего не изменилось, гражданин начальник. Я – вор и работать не буду, – едва разжимая челюсти, сказал Егор.

– На кого-то надеешься?

– А на кого я надеюсь?

– Да послание с воли пришло… – Майор брезгливо взял какую-то бумажку, лежавшую у него на столе, и с тем же выражением лица разжал пальцы, возвращая «маляву» на место. – Требуют считать тебя вором и ставят тебя на положение.

– И что?

– Они не могут требовать. И ставить не могут. Поставить тебя могу только я, и тогда все – ты уже никто. Ты должен понимать, что это не угроза. Это суровая реальность, и ты в этой реальности по самые уши… Не веришь?

– Верю.

– Очень хорошо. Мой тебе совет, брось свои глупости и становись в строй. Я смотрел твое дело, ты по специальности токарь-фрезеровщик. Нам такие специалисты нужны. Два года ударной работы, и мы переведем тебя на поселение, год на «химии», а потом домой – через условно-досрочное освобождение. А вор от звонка до звонка должен мотать. А мы еще и добавим, найдем, за что…

– Все это хорошо, гражданин начальник, только я уважаемым людям слово дал.

– Какое слово, Егорычев? Ты же не вор, ты бандит. Или думаешь, я ничего не знаю? Звонили мне насчет тебя… – Лесницкий выразительно вкрутил палец в потолок. – Думаешь, я впечатлен? Нет. И никаких поблажек тебе не будет. Более того, я настроен очень решительно, в случае твоего отказа…

– Нет! – отрезал Егор.

– Ну, смотри, ты сделал свой выбор.

Егор опустил голову. «Кум» обладал реальной властью, и если всерьез решил его наказать за упрямство, спасения не будет. Но и пощады просить Егор не будет…

Два мускулистых парня стояли друг к другу лицом, на их скрещенных руках качалась Ника. Легкие прозрачные одежды на ней, волосы распущены, в глазах яркий огонь. Она хохотала, обнажая белоснежные зубы, тянула к нему руки, но парни бочком-бочком пятились от Егора. И они все дальше, и Ника исчезает из виду. И руки она к нему больше не тянет. Еще чуть-чуть, и она исчезнет совсем…

Егор проснулся от сильного удара по ногам.

– Эй! – На него смотрел детина, внешне похожий на одного из парней, который уносил Нику.

Егор видел этого горбоносого «быка» вчера вечером, когда заехал в барак. В свите местного авторитета видел. В стае бакланов, которая держала здесь «мазу». Этот урод ему сейчас и приснился.

– С тобой поговорить хотят!

Спальное помещение удивительным образом напоминало Егору ротную казарму. Те же размеры, то же размещение коек, «палуба» для построений вдоль окон. В пристройках к спальному помещению располагались умывальники, туалеты. В армии у них была ленинская комната, бытовка, каптерка, канцелярии – здесь практически все то же самое. Только ленинская комната называлась уже по-другому.

И в армии выяснялись отношения между «дедами» и «духами», и здесь, судя по всему, устраивались свои разборки.

В умывальнике Егора уже ждали. Горбоносый встал у него за спиной, а спереди надавил взглядом широкорылый мужик с морщинистым лбом. Маленькие злобные глазки в узких впадинах под нависшими надбровьями, приплюснутый, сломанный в двух местах нос, сильно выступающий вперед подбородок. Здоровый мужик, плечи широкие, руки накачанные. Лет под сорок Биваку, а в его свите все молодые, самому старшему из «быков» максимум тридцать. А свита серьезная – парни крепкие на вид, суровые, взгляды такие же волчьи, как у вожака.

– Я слышал, ты у нас вором назвался, – пренебрежительно усмехнулся Бивак.

– Назвался, – кивнул Егор. – А затем и постанова от воров пришла. Каучук за меня подписался, Силантий, Верста.

– Не знаю ничего.

– Не знаешь. «Малява» у кума, он ее перехватил.

– Про «маляву» знаю, – скривил губы Бивак, – а про тебя – нет. Кто ты такой, откуда взялся…

– Из Возвышенска я. Бригадир в системе Леона. Наше движение весь город держит.

– Какое движение?! Что ты мне здесь втираешь?.. Здесь наше движение, мы здесь все решаем. А воры нам побоку, у нас тут свои правила.

– Кто сильней, тот и прав?

– А как еще по-другому? – удивился Бивак. – У кого сила, за тем и власть. А воры там, бандиты, мужики – без разницы…

– Это здесь без разницы. А на воле своя сила. Выйдешь на волю, а там братва. Вдруг за беспредел предъявят?

– За беспредел не предъявят, – ухмыльнулся баклан. – Могут конкретно за тебя предъявить, если ты реально в бандитском движении и воры реально за тебя вписались… А мне скоро на волю, что я скажу, если мне вдруг за тебя предъявят? Что?

– А есть, за что предъявлять? Пока все путем. Пока только слова.

– И дело будет. Аж по самые помидоры! Если с меня за тебя спросят, я знаю, что сказать. Вел ты себя неправильно, скажу. Братва на сход собиралась, скажу, и опустить тебя постановила. А кто за опущенного подпишется? Или ваша братва сплошь из петушни?

Егор медленно качал головой, исподлобья глядя на Бивака. Что там будет потом, это сейчас, по большому счету, никому не интересно. Будут леоновские за «петуха» подписываться или нет – это все станет ясно в будущем, а беспредел творится в настоящем. Сейчас Егора заломают, поставят в позу – по приговору майора Лесницкого, и жизнь закончится. Не будет будущего у Егора. И вряд ли кто за него спросит. Тот же Леон, если что, поверит Биваку или сделает вид, что поверил.