Чтение онлайн

Император умолк. Задумался. Слова этого прохиндея поставили Его Величество на какой-то момент в самый явный тупик. Приходилось признать, что бывший титулярный советник рассуждал очень даже здраво.

Придя в себя, Николай Павлович решил воззвать к совести закоренелого негодяя, хотя и считал, что никакой совести у того нет. И всё же, несмотря ни на что, решил воззвать. Вот что сказал тогда государь:

«Ну, ты хоть сознаёшь, Путвинский, лично свою вину пред Отечеством, пред людьми русскими?»

Путвинский не замедлил с ответом, то был даже настоящий спич:

«Ваше Императорское Величество, вину свою сознаю. Каюсь чистосердечно. Но только и тут необходимо внести один маленький корректив. Я грешен пред государством, но только не пред русскими людьми. Ни один инвалид, ни один пенсионер не был при моём непосредственном участии ограблен. Заверяю в этом. Да, бюджет военного министерства мы потрошили, и сильно потрошили, что ужасно, нет сомнения. Но только ни один россиянин при этом не пострадал. Ни в коей мере. Настаиваю на этом, государь. Ни одному россиянину мы не причинили ни малейшего ущерба. Именно так, и не иначе».

Николай Павлович, всегда такой уверенный в себе, всегда отлично знавший, что нужно делать и говорить, как-то вдруг сник, в его выпуклых стеклисто-синих глазах появилось даже что-то похожее на испуг.

Сейчас император не знал, как реагировать, не знал совершенно, что молвить этому возмутительнейшему наглецу. Он опешил сначала, а потом стал кричать, топать ногами и даже делать какие-то угрожающие действия в сторону допрашиваемого. Послышались даже и прямые угрозы, хоть и чисто словесные:

«Негодяй, мерзавец, подлец отъявленный. Ты ещё попляшешь у меня, и как ещё попляшешь. Ты заплатишь за свою вопиющую наглость. А теперь убирайся, Путвинский. Видеть тебя не могу и не желаю».

И Путвинский выскочил вон из императорского кабинета. Сей закоренелый циник совсем не был напуган. На лице его застряла наглая усмешечка.

Когда последний допрашиваемый с радостию исчез из императорского кабинета, Николай Павлович сел к письменному столу и обхватил голову руками.

Государь тихо рычал, не в силах преодолеть клокотавшее в нём бешенство. Он не мог даже говорить с Иваном Фёдоровичем Паскевичем, который стоял и с затаённым страхом ожидал за дверью, когда же его призовут.

— Это же надо! — крикнул в сердцах Николай Павлович, ни к кому особому не обращаясь, да в кабинете, кроме него, ведь и не было никого. Но он сам так не думал. Враги стояли пред ним, как живые.

Государь был в истинном отчаянии.

Воры, безбожно грабившие казну, не хотят по-настоящему каяться! Никак не желают становиться на путь исправления! Оправдывают себя, говорят всякие гнусности! И кому! В лицо своему законному императору!

И ещё хотят светлейшего князя Чернышёва оклеветать, к этому постыдному делу притянуть! Ну и что, что он покровительствовал покойному Политковскому, негодяю из негодяев! Да мало ли кому он покровительствовал! К помощи светлейшего прибегало и прибегает великое множество людей, Ну, оказался в их числе вор! И что же! Надобно теперь позорить князя?! Подло это с их стороны! Ужасно подло!

А этот последний — каков наглец-то! Путвинский. Ворюга ворюгой, виселица по нему горько плачет, и имеет ещё дерзость утверждать, что он не ограбил ни одного россиянина. Ну как же быть спокойным после этого!

Да, утро 7-го февраля началось для императора весьма прескверно, хотя Его Величество и имел прежде на это утро особые виды.

Хотелось осрамить этих воров, членов гнусной шайки, как следует, дать им острастку и ещё заронить в них искру божью.

А вышло всё как-то прегадко. И ничего нового Николай Павлович в тот день так и не узнал, хоть и планировал, — только расстроился государь, осерчал даже, и пресильно.

С Паскевичем же император встретился на следующий день, пред заседанием военного суда и призвал генерал-фельдмаршала быть непримиримым и безжалостным по отношению к ворам и к тем, кто им попустительствует.

В домашнем архиве семейства Паскевичей, среди бумаг генерал-фельдмаршала Ивана Фёдоровича, мне удалось обнаружить записку титулярного советника Путвинского, адресованную на имя генерал-фельдмаршала.

Датируется записка самым началом февраля 1853-го года, то есть она набрасывалась в самый период следствия по делу аферы Политковского.

Как же этот секретный документ, связанный с деятельностью военно-судной комиссии, оказался в домашнем архиве Паскевичей?

Объяснение есть, и оно весьма просто и одновременно убедительно, как мне кажется.

Полагаю, что Иван Фёдорович, бывший председателем той комиссии, не решился приобщить документ к делу, ибо тогда записка явно попалась бы на глаза императору Николаю Павловичу, и тогда последний точно бы прогневался, и генерал-фельдмаршалу сильно бы досталось, чего он, естественно, никак не желал. Итак, Паскевич припрятал бумагу, и она осела в его домашнем архиве.

Вот этот любопытнейший документ. Привожу его полностью.

Ефим Курганов,

доктор философии,

доцент русской литературы Хельсинского университета.

Председателю военно-судной комиссии, наместнику Царства Польского, генерал-фельдмаршалу, Князю Варшавскому

Ивану Фёдоровичу Паскевичу

Досточтимый князь!

Господин генерал-фельдмаршал!

Ваше Высокопревосходительство изволили всемилостивейше спрашивать меня, как в канцелярии комитета о раненых могло столь широко и легко практиковаться воровство, и главное, что на протяжении столь продолжительного времени, не будучи при этом ни в малейшей степени обнаруженным.

Ответствую Вашему Высокопревосходительству со всею прямотою.

Директор канцелярии тайный советник Политковский сам оформлял все официальные бумаги, сам их проверял и сам себе вручал их на хранение.

Как сие могло быть? — спросите Вы у меня, Ваше Высокопревосходительство.

Сколько мне известно, так повелось с 1819-го году ещё, когда присутствовать в комитете о раненых был назначен генерал-адъютант Александр Иванович Чернышёв, впоследствии светлейший князь и военный министр. Потом Александр Иванович особо занялся комитетом о раненых, когда назначен был управлять военным министерством.