Чтение онлайн

Чернышёв не любил канцелярскую волокиту, плохо в ней разбирался и предложил директору канцелярии комитета о раненых все брать на себя, весь оборот бумаг.

Чернышёв никак не желал наиподробнейше вникать в мириады комитетских дел, полагая это для себя, как министра, чересчур уж обременительным. Вот и дана была им полная воля директору канцелярии комитета о раненых.

И сия престранная система намертво с тех пор утвердилась, чем и воспользовался впоследствии господин Политковский, пойдя с большой легкостию по дорожке разворовывания денежного фонда комитета о раненых.

При иной же системе Александр Гаврилович даже и помышлять бы не стал ни об каком воровстве, честно служа Государю и Отечеству.

Ну, а ежели наш директор воровал напропалую, — что уж нам было сидеть, сложа руки?! И это при том, что все мы знали — господин военный министр и на порог министерства не пустит ни одного аудитора из государственного контроля.

Да как же тут было не осмелеть, коли мы знали доподлинно, что никто никогда нас проверять не станет? Вот мы все и смелели.

При такой утверждённой сверху безнаказанности и пошло бешеное воровство.

Таков будет мой со всею прямотою данный ответ.

Имею честь пребыть преданным слугою Вашего

Высокопревосходительства

Титулярный советник

Путвинский.

Февраля 5-го дня 1853-го года.

В архиве Паскевичей мною была разыскана ещё одна записка титулярного советника Путвинского.

Как видно, и её генерал-фельдмаршал не рискнул приобщить к делу, страшась августейшего нагоняя.

Ефим Курганов,

доктор философии.

Господин генерал-фельдмаршал!

Досточтимый князь!

Ваше Высокопревосходительство изволили препроводить ко мне несколько дополнительных вопросных пунктов.

Ответствую неукоснительно.

Прежде всего было испрошено у меня, каков был господин Политковский как директор канцелярии комитета о раненых во мнении окружавших его чиновников и военных.

Александр Гаврилович был самый молодой работник комитета о раненых. Он был необычайно деятелен, энергичен и неизменно откликался на обращения людей, нуждавшихся в его попечении. Военные инвалиды называли его «душа-человек».

А главное, Политковский пользовался всегдашним расположением военного министра Александра Ивановича Чернышёва.

Светлейший князь ставил Политковского чрезвычайно высоко как канцелярского работника и вообще был чрезвычайно расположен к нему, всячески опекал его.

Александр Иванович, сколько я знаю, не раз предлагал Политковскому повышение, но тот всегда отказывался. Ещё бы! Канцелярия комитета о раненых была истинно золотым дном.

Остаюсь неизменно преданным рабом

Вашего Высокопревосходительства

Титулярный советник

Путвинский.

Февраля 12-го дня 1853-го года.

Когда император Николай Павлович решил самолично допросить Рыбкина, Тараканова и Путвинского, то он был абсолютно уверен (и даже страстно желал этого), что морально просто изничтожит сих стервецов.

Однако ж утро 7-го февраля закончилось для Его Величества самым несомненным конфузом. Изничтожения, морального суда, вовсе не получилось. Скорее произошло прямо противоположное. А именно то, что произошло, это был как плевок в грозную императорскую душу, алкавшую одной лишь справедливости.

Его Величество тут же припомнил себе, как почти за тридцать лет до того, как была разоблачена гнусная афера негодяя Политковского, он допрашивал бунтовщиков, вышедших 14-го декабря к сенату, и как те дрожали пред огненным императорским взглядом, а от императорских окриков чуть не в обморок хлопались, и друг дружку выдавали, и каялись, каялись.

А тут эти гнусные воришки чуть ли не гоголем перед Николаем Павловичем ходили в его же кабинете, да, пред императором своим, и чуть ли не первыми хотели себя выставить. Так было 7-го февраля, к величайшей муке государя.

«Стар, я как видно стал, — решил государь, — не иначе, или же ворюги оказались покрепче да поизворотливей либеральных смутьянов».

В общем, в ярость-то император впал, но никто из допрашиваемых его особо не испугался. Да и что пугаться им было? Каторга (или что-то в этом роде) им была обеспечена в любом случае, а главное то, что наглецы они оказались абсолютные, первостатейные и по воровской сути своей к раскаянью совершенно не наклонные.

Да, утро было бесповоротно испорчено. Но государь решил отыграться все же и вернуть себе в течение дня превосходное настроение. Николай-то Павлович полагал себя главным поборником справедливости и намеревался все силы приложить для того, дабы сия справедливость всё-таки восторжествовала. Так что вернуть себе превосходное настроение было ему совершенно необходимо.

К 4-м часам к императору был вызван помощник государственного контролёра сенатор Максим Максимович Брискорн. Тут-то Его Величество и намеревался взять реванш.

Сего Брискорна Николай Павлович знал довольно давно, ещё с той поры, когда был великим князем и об короне даже помышлять не смел, а тот ещё не был ни действительный тайным советником, ни сенатором, ни статс-секретарём. Максим Максимович состоял при особе императора Александра Павловича и сопровождал Его Величество во многих заграничных путешествиях. Тогда великий князь Николай и обратил внимание на этого ловкого и в высшей степени расторопного чиновника. А впоследствии Брискорн состоял и при особе Николая Павловича, уже императора.

После того Брискорн сильно выдвинулся и был назначен директором канцелярии военного министерства. Александр Иванович Чернышёв, военный министр, души не чаял в начальнике своей канцелярии и доверял ему всемерно.

Но вот пришлось Александру Ивановичу отправиться с инспекцией на кавказский театр военных действий. И заместо министра доклады государю стал делать никто иной, как Брискорн.

По возвращении Чернышёва с Кавказа, Николай Павлович стал усиленно расхваливать ему доклады Брискорна, говоря, что тот готовый министр.

И приревновал Чернышёв, настолько приревновал, что стал просить у государя удаления Брискорн с должности директора канцелярии. И Николай Павлович не смог отказать своему любимцу.

Да, Брискорн был отправлен в отставку. Правда, император вполне продолжал благоволить к Брискорну. Был создан пост помощника государственного контролёра и отдан Брискорну.

Чернышёв, как мог, хотел вредить бывшему директору своей канцелярии, но до службы государственного контролёра было ему никак не дотянуться.