Чтение онлайн

Вместе с Володей Шарипов пошел в колхозный сад, чтобы свидеться с Николаем Ивановичем - целые дни профессор проводил там со своими ловушками.

– Что случилось?
– встревоженно спросил Николай Иванович, когда увидел Шарипова.
– Да говорите же скорей! Дома что-нибудь?

– Нет, нет, - ответил Шарипов, - все в порядке. Я просто воспользовался несколькими днями отпуска... А кроме того, у меня здесь кое-какие дела.

– Ну что ж, очень рад, - успокоился Николай Иванович.
– Расскажите же, как там наши? Что делает Ольга?

– Все хорошо. У нее все очень хорошо!
– сказал Шарипов.

Шарипов и Володя, беседуя, следовали за Николаем Ивановичем, который продолжал обход сада со своим энтомологическим зонтом. Большой, плоский, обтянутый холстом зонт профессор подводил дном кверху под ветви и хлопал по ним ладонью. Каждый раз на дно зонта падало несколько жучков. Николай Иванович собирал их, вталкивал в морилку, а затем укладывал в специальные пакетики, на которых надписывал, где именно и когда было поймано каждое насекомое.

Это была простая и ясная работа, и Шарипов поймал себя на том, что завидует этой простоте и ясности. Он остерегался собственной подозрительности. Ему пришлось сделать над собой некоторое усилие перед тем, как он решился откровенно поговорить с одноруким пастухом Раджабом.

Этот разговор был решающим. Шарипов удивился: как прежде ему не приходило в голову, что мулло Махмуд приехал в этот кишлак в первые годы войны - к нему здесь настолько привыкли, что всем казалось, что мулло здесь жил всегда. К нему ездят со всех концов, думал Шарипов. У него широкие связи...

Радиоприемник негромко, но настойчиво передавал твист. Старый Шаймардон время от времени с удивлением прислушивался к музыке, когда менялся ритм, и снова продолжал разговор. Они сидели втроем на белом войлочном ковре, Шаймардон, Шарипов и однорукий Раджаб, и пили разбавленное водой и сдобренное тертым перцем до розового цвета кислое молоко.

– Нужно сменить батареи, - сказал старик.
– Эта американская музыка хороша только тогда, когда от ее звуков не слышишь собственных мыслей.

– Вам в самом деле нравится эта музыка?
– спросил Шарипов.

– Нравится, - ответил старик.
– Она напоминает памирские танцы, которые так хорошо исполнял в дни моей молодости кривой Саид... Только инструменты другие - менее совершенные, но более громкие.

Шарипов недоверчиво посмотрел на Шаймардона - он не знал, шутит ли старик или говорит серьезно, и снова направил разговор на то, какие изменения произошли в кишлаке за последние годы, кто приехал сюда, кто уехал.

"Конечно, - думал он, - лучше всего было бы просто сказать старику, что меня интересует именно этот вопрос. А не хитрить. Но я не знаю, можно ли это делать, и пусть будет так, как есть".

Старый Шаймардон отвечал на этот раз на расспросы Шарипова о кишлаке - а он был живой его историей - менее охотно, чем обычно. Очевидно, он почувствовал в вопросах Шарипова какую-то определенную цель, но цель неясную и недобрую, и разговаривал медленно и неохотно. И лицо старика не имело в этот раз того нежного, чуть иронического выражения, какое появлялось у него всегда, когда он смотрел на Давлята, а стало замкнутым и напряженным.

Приезд старинного приятеля Шаймардона из Кипчака был в этот вечер более чем некстати, но встретил его Шаймардон радостно, как самого дорогого и желанного гостя.

Что ж, подумал Шарипов, если у русских в таких случаях хоть про себя вспоминают пословицу: "Нежданный гость - хуже татарина", то у таджиков обязательно говорят вслух: "Нежданный гость - дар божий".

Мусафет Зайнутдин - седобородый Зайнутдин приехал в кишлак Митта, чтобы посоветоваться с мулло Букротом - старик жаловался на то, что по временам без всяких причин сердце у него начинает дрожать, как овечий курдюк, и тогда бывает трудно даже пошевелиться.

Старый Шаймардон, искоса поглядывая на Шарипова и однорукого Раджаба, начал расхваливать мулло Махмуда.

– Русские врачи, - говорил он, - записывали каждое его слово, потому что они хотят овладеть его передовым опытом. И это у нас очень хорошо заведено, что передовой опыт равно пастуха и строителя или сельского врачевателя - табиба изучается, чтобы обратить его на пользу богу и людям. И воистину наступило такое время, когда все хорошее люди не прячут, а передают друг другу, а скрывать что-либо им приходится только тогда, когда задумали они что-то плохое, когда они не доверяют другим людям и боятся, что не будут доверять и им...

"Старик все понимает, - подумал Шарипов.
– Или, вернее, не все понимает, но о многом догадывается, многое чувствует тонко и точно... Нет, не много найдешь сейчас таких людей, как мой дед Шаймардон, - мы все мельче его и суетливее..."

– Мы пригласим мулло Махмуда сюда, - сказал Шаймардон и, прищурясь, искоса взглянул на Шарипова.
– Многие вечера провел он в этом доме, и беседа его всегда была мудрой и поучительной, и ни разу не помню я, чтобы он сказал что-нибудь такое, что можно было бы истолковать как слова, сказанные во имя личной корысти.

"Это будет очень горько старику, - подумал Шарипов.
– Очень горько и обидно будет ему узнать, кто же в самом деле этот мулло Махмуд. Но я уверен, даже это не заставит его по-другому думать о мире и людях. Своим диалектическим ясным умом он и здесь сумеет отделить белое от черного, доброе от злого... И все-таки как быть? Очевидно, нужно вызваться самому пойти за мулло Махмудом. Нужно идти самому. Нужно кончать".

Г л а в а с о р о к в о с ь м а я, которая называется

"Если увидишь гадину..."

Мой отец, да помилует его аллах,

говорил мне: "Всякую хорошую вещь,

какого бы то ни было рода, можно

оценить известным количеством дурных

вещей такого же рода. Например, одна

хорошая лошадь стоит сто динаров, а

пять скверных лошадей стоят вместе

сто динаров. Это относится и к

верблюдам и к разным одеждам, но не к

сынам Адама, так как тысяча негодных

людей не стоит и одного хорошего

человека". И он был прав, да помилует