Чтение онлайн

"Никогда не лги, и тебе ничего не придется запоминать", - вспомнила Таня.
– Но людям нужно знать, что именно следует помнить. Знать, что именно нужно помнить из огромного, состоящего из бесчисленных подробностей свода истории человечества. И это должны сказать историки. Но при этом, думала Таня, - необходимо, чтобы историки не боялись говорить правду, чтобы они никогда не думали, что "в этом случае я не мог полагаться даже на самых близких своих родных". И не только историки, - думала Таня.
– Все люди".

Ей снова вспомнился странный ее сон, Володя в генеральском мундире, и она подумала, что так удивительно перевоплотился Володя в ее сне, возможно, из-за этих своих слов, которыми он закончил спор с Шариповым, слов, которые звучали тогда в его устах с несвойственной ему горячностью и силой.

"Володя, - подумала Таня.
– Володя. Если только действительно существует передача мыслей на расстоянии и она зависит от силы чувства, он сегодня вернется..."

Никогда в жизни и никого в жизни не хотелось ей так страстно увидеть, как Володю, никогда и ни с кем не переносила она так тяжело и нетерпеливо разлуки. Он был ей нужен. Он был ей очень нужен. И не только ей. Машеньке. Машенька вечером спросила нетерпеливо и строго: "Когда же приедет дядя Володя?" Анне Тимофеевне. "Нужно будет обязательно спросить об этом у Владимира Владимировича", - сказала мама о чем-то таком, что легко можно было бы выяснить и без Володи. И даже Ольга, которая, как думалось Тане, вела себя в последнее время очень странно, в разговоре часто вспоминала об Аксенове и, кажется, виделась с ним, сняла и скатала ковер, подаренный Шариповым, а вчера спросила у Тани, скоро ли вернется Володя, - она хотела посоветоваться с ним по какому-то делу.

Сегодня в театре был свободный день - Таня не спеша оделась, выбрав платье поскромнее, и снова поймала себя на странном бабьем чувстве, когда не хочется надевать нового платья без него. И когда все интересное, чтобы ты ни увидела, жалко смотреть без него.

С удивлением она поняла, что уже всю жизнь, когда Володя уйдет в библиотеку, она будет ощущать разлуку и будет волноваться, если он задержится, и, когда она будет играть в спектакле, все равно она будет ощущать разлуку, и что покойно ей будет только тогда, когда Володя будет рядом с ней. Совсем рядом. На расстоянии вытянутой руки. А иногда еще ближе...

Они вернулись в город вечером, в сумерки. Они очень устали, потому что последнюю часть пути, не сговариваясь, проехали без отдыха, и Володя удивлялся про себя тому, что настроение ослов удивительным образом совпадало с настроением их хозяев, - он прежде даже не предполагал, что ослы без всякого понукания могут бежать так быстро и неутомимо. "Дело в том, - думал Володя, - что все мы возвращаемся домой".

Он знал, что поездка эта была для него очень важной, что она принесла ему много пользы и что еще много раз он будет уезжать от Тани и в экспедиции и на научные конференции, но ему всегда нужно будет, чтобы она его ждала. Чтобы она всегда его ждала.

Они ехали по тихой окраинной улочке вдоль Душанбинки, затем повернули к центру. Ишаки - один за другим, впереди Кафир с Николаем Ивановичем, а за ним Дон-Жуан с Володей - бежали вдоль тротуара, и Володя подумал, что самым опасным этапом их путешествия были, очевидно, не горы, а город: мимо проносились автомашины, и Володя все время опасался, как бы коварный Дон-Жуан не понес его вдруг под самосвал. Но Дон-Жуан, по-видимому, был полон тех же опасений и жался к арыку, отделяющему тротуар от проезжей части.

На перекрестке их задержал милиционер-регулировщик - молодой высокий русский парень, в голубой рубашке с темным галстуком. Он поднял руку: "Стой!" И когда они с трудом удержали ишаков и спешились, подошел и не слишком любезно спросил:

– Куда едете?

– Домой, - добродушно усмехнулся Николай Иванович.

– Почему вы это...
– милиционер не сразу сумел объяснить, что побудило его задержать странных всадников.
– Почему вы верхом, на ослах...

– Так нам удобнее, чем пешком, - сказал Володя.

– Предъявите документы!
– решительно потребовал милиционер.

Николай Иванович сразу достал из кармана свои документы, а Володе пришлось еще некоторое время их искать.

– Извините, граждане, - сказал милиционер, просмотрев их бумаги. И, не глядя на них, добавил: - В центральной части города вечером лучше на ишаках не ездить. Движение большое.
– Слова его звучали не очень убедительно.

Николай Иванович и Володя переглянулись и продолжали путь.

"Неужели, - думал Володя, - это в самом деле результат истории с мулло Махмудом, которая успела уже докатиться и до этого милиционера и сразу же вызвала повышенную подозрительность? Может быть. Может быть, потому, что ничто не проходит бесследно. Как не прошла бесследно и для меня встреча с мулло Махмудом. Я тоже стал недоверчивее, чем был до этого... Но все равно те, кто посылал к нам мулло Махмуда, как бы они ни старались, уже не смогут снова превратить нашу эпоху в эру недоверия. Потому что недоверие всегда зиждется не столько на внешних причинах, сколько на внутренних. И милиционер этот, который, возможно, действительно слышал о мулло Махмуде и стал подозрительнее, чем был прежде, проверив наши документы, почувствовал неловкость за свое недоверие... И в этом признак времени".

Они подъехали к дому, спешились и ввели ослов во двор. Они хотели сперва поставить животных в сарай, а потом уже объявить о своем приезде, но дверь на веранду широко распахнулась, и во двор выбежала Таня, а за ней поспешила и Анна Тимофеевна с Машенькой.

Володя шагнул навстречу Тане. Ничего не нужно было скрывать. Он вернулся домой. И он обнял и крепко поцеловал Таню, а Анна Тимофеевна сначала поцеловала мужа, а потом его. Затем он поднял и прижал к себе Машеньку. Он возвратился в свой дом.

Г л а в а п я т и д е с я т а я, которая могла бы

служить эпилогом к этой книге

Придется ль мне до той поры дожить,

Когда без притч смогу я говорить?

Р у м и

О ветровое стекло время от времени со щелканьем разбивались жуки, машина отбрасывала назад, под колеса, серый асфальт, а сбоку, как гигантское колесо, оборачивались поля.

Впереди, прямо посреди дороги, лежал кирпич - обыкновенный кирпич, свалившийся, вероятно, с какого-то грузовика, и он слегка повернул руль вправо, чтобы объехать его, и машину чуть-чуть наклонило и тряхнуло так, что жену прижало к дверце.

– Не слишком ли быстро мы едем?
– спросила она.
– Нам нужно теперь быть особенно осторожными.

– Почему?

– Ведь у нас будет ребенок.

– Ну как же ты не понимаешь, что это не имеет никакого отношения к скорости езды, - рассудительно возразил муж.
– Дорога гладкая, тебя не трясет, а если ты в этом видишь какой-то риск, так он все равно существует, независимо от того, будет или не будет у нас ребенок.

– Нет, раз будет ребенок, значит мы должны меньше рисковать.

Они ехали из Москвы в Крым, в Ялту, в отпуск. На своей машине. На своей новенькой голубой "Волге".

Время от времени правой рукой он нажимал клавиши радиоприемника и вертел верньер.

"В последний раз тебе говорю..." - раздался дуто взволнованный голос героя какой-то радиопостановки. "Шахтеры обязались повысить производительность и за счет этого снизить себестоимость..." - последние известия. Медленно, не в лад стремительному движению машины зазвучала скрипка в первом квартете Шостаковича. Затем глухо: "Из франкистского застенка мы пишем это письмо... Они страшно спешат покончить с нами. Поэтому я хочу сообщить вам наши имена: Гомес Гайосо - рабочий, Антонио Сеоане - крестьянин... кроме того, с нами четыре женщины, мужество которых всех восхищает. Это Кармен Гонзалес Вудеиро - учительница, раненная пулей в живот..."