Чтение онлайн

Плаксюткин всхлипнул и высморкался в чистейший носовой платок.

— Даю обещание работать не покладая рук. Хорошо работал, отлично работал. Стану сверхъестественно работать! — исступленно выкрикнул Плаксюткин.

Бешено зааплодировал президиум. Захлопал зал, зараженный чужой радостью. Начальник ДУРА встал, повелительно махнул рукой. Все стихло. Он торжественно объявил охмелевшему от счастья и удачного выступления Плаксюткину:

— Мало того, товарищ Плаксюткин. Мы сейчас с Сергеем Сергеевичем и Бонифатьем Дмитричем решили исходатайствовать вам орден «Знак Почета» за тридцатипятилетнюю беспорочную усердную службу. Вы достойны этого за ваш неусыпный труд, преданность родине и советской власти, за ваше взволнованное сегодняшнее выступление…

— С-с-спасибо! За что? Такое благодеяние!

Этого Плаксюткин выдержать не мог. Он схватился за сердце и грохнулся на пол. После соответственной суматохи явился врач, пощупал пульс, приложил стетоскоп к груди счастливца и, как полагается, пожал плечами:

— Конец!

15 июня 1957

Феофан Феофанович Тихоструйкин, старший бухгалтер отдела треста то ли «Жиркость» то ли «Техжир», уволился со службы по собственному желанию.

Стыд сказать, грех потаить, но желание то было не совсем «собственное», а вынужденное. Кое-какие, очень нежелательные на взгляд Тихоструйкина, погрешности в работе обнаружила какая-то внезапная комиссия… Ну и решено было не подводить Тихоструйкина под монастырь, т<о> <есть> под уголовный кодекс, не увольнять с соответствующей характеристикой, а освободить от работы «по собственному желанию». Сердобольные люди в тресте пожалели: старик, работает давно, до пенсии дополз, ну и шут с ним.

Оскорбленный Тихоструйкин начал хлопотать о пенсии, а в свободное время лелеять в груди змею, — мечту об отмщении. А отомстить Тихоструйкин намеревался своему сослуживцу и почти приятелю, Петру Петровичу Немцову, занявшему после ухода Тихоструйкина пост старбуха.

Тихоструйкин, как он говорил, «носом чуял», что Немцов «накапал» на него, о чем-то донес комиссии, а комиссия ухватилась, придралась и раздула кадило. В рассуждении как бы отомстить, Тихоструйкин взял книжку, сочинения Куприна, известного белогвардейца, который долго жил за границей, потом вернулся, его с почетом встретили, а он взял да и умер.

— Небось, долго в Советском Союзе жить не захотел, нарочно перед смертью приехал, — думал Тихоструйкин, — а я вот живу, всю жизнь работаю, а сейчас под зад мешалкой наладили… по собственному желанию. А за что? Подумаешь, маленькая подчистка… Начальнику в день рождения серебряный портсигар преподнес… Ну и дачу надо было оплатить.

Начальника-то, правда, вскоре сняли за кумовство… А дачка, так… деревянный одноэтажный домишко, не то что у других — виллы.

И вот вставили перо… по собственному желанию, — у Тихоструйкина даже во рту горько стало, а, подобные хине мысли не покидали его.

— В белых не был. За границу не ездил. В тюрьме не сидел. Реабилитированным не являюсь. Обыкновенный честный советский человек… Не Куприн.

Тихоструйкин принялся за чтение рассказа «Мирное житие» [62] .

Через полчаса он вскочил, снял очки, прошелся по комнате.

— Чего же? Правильный старик… по тем временам. Бдительный. Купчиха мужу изменила, — он мужа в курс дела ввел: семья не должна загнивать. Плохо насчет полиции и охранки… Ну и то сказать: куда было в те времена обращаться?

Тихоструйкин остановился посреди комнаты, глаза его расширились и засверкали. Он даже зубами и губами зажевал, — идею, внезапно попавшую ему в рот, пережевывать начал.

— А что? Культ личности, конечно, миновал… А бдительность все-таки осталась, и с теми, кто низкопоклонством занимается, не очень-то цацкаются. А Немцов явно низкопоклонствует перед буржуазной культурой.

Крадучись, потирая руки, сверкая глазами и пережевывая зубами и губами идею, Тихоструйкин сел у стола, взял чистый лист бумаги и начал писать, на всякий случай меняя почерк. Он еще не решил: своей фамилией подписываться или ни к чему не обязывающим словом, вроде «честный гражданин», «неусыпимо бдительный», «преданный наблюдатель».

— Ну, это потом, — решил Тихоструйкин.

И написал то, что вы сейчас прочтете.

«Как честный советский гражданин и почти что беспартийный коммунист, в данное время хлопочущий за выслугу лет и за беспрерывную работу не за страх, а за совесть о пенсии, считаю долгом довести до вашего сведения нижеследующие вопиющие факты.

После эпохи культа личности тов. И. В. Сталина, как известно, ликвидированной по постановлениям XX и XXII съездов партии и по желанию трудящихся… — тут Тихоструйкин приостановился и призадумался, — „по желанию трудящихся“ вычеркнул… Снова задумался, снова вписал. Третий раз задумался и вычеркнул окончательно. И продолжил:… всякая клевета и злостные наветы на советских людей стали недопустимыми. И я, как все честные рядовые советские труженики, приветствую это, хотя сам я не пострадал, но пострадавших видел, хотя в особые беседы с ними не вступал, памятуя, что все-таки люди были осуждены, и хотя их воскресшая советская законность признала как бы не преступниками, все же следует соблюдать осторожность, в особенности гражданам, некомпетентным в области юстиции. Все это я учитываю и понимаю. Клевету клеймлю. Но в советской прессе я усмотрел, что, несмотря на перемену эпох, преступления не совсем прекратились, что наблюдаются явления шпионажа, орудуют валютчики. И, кроме того, восхваляются неразумными, легкомысленными и злонамеренными людьми зарубежные абстракционизм, антироманы, антитеатр, антикино и проч., что нравится антипатриотам.

Принимая во внимание все это, я и решил сообщить вам о поведении моего знакомого Петра Петровича Немцова. Присутствовал я у него в текущем году в качестве гостя на именинах в день бывших святых Петра и Павла, 29 июня по старому стилю. Подвел меня Петр Петрович к закускам. Выпил я рюмку водки и стал искать на столе стюдень, который я очень люблю, но стюдня я не обнаружил, и о причине его отсутствия спросил Петра Петровича: под водку, мол, закуска самая хорошая, с хренком, с уксусом, с горчицей. Петр Петрович смутился и стал оправдываться: я-де не досмотрел. Сам-де я стюдня не ем, вот и проморгал.

А я снова спросил: „А что же вы кушаете, ежели стюдень вам не нравится?“. А он и ответил: „Что-нибудь полегче, у меня ведь больной желудок. Бульон не очень жирный, изредка шницель из телятины, тоже изредка омлет с овощами какими-нибудь. Цветную капусту люблю“.

А я снова: „А из напитков что?“.

Он еще больше смутился. Водки, говорит, не пью, а минеральную воду, очень редко слабое белое вино: <неразборчиво> или рислинг.

Мне все это подозрительным показалось: и еда, и питье — все нерусское. Опять спросил:

— А как насчет блинов?

Тут Немцов даже побелел да как крикнет: „Что вы! Это яд для меня. Да и вообще людям в известном возрасте блины не рекомендуются — слишком тяжелы и жирны“.

А кругом молодежь: дети Немцова, друзья их. И все слушают.

Тут я уж не выдержал и говорю: „Побойтесь бога, Петр Петрович…“.

Увлекшийся Тихоструйкин опомнился, и „побойтесь бога“ вычеркнул.

…Говорю: „Как это можно! Перед кем вы допускаете такие высказывания? Перед молодежью. Советскую молодежь развращаете. Клевещете на блины, на стюдень! Шельмуете великие национальные кушанья великого русского народа!“.