Чтение онлайн

Попробовал привлечь её в клубный драматический кружок. Согласилась, но «актрисы» из неё не получилось. Любить театр — это ещё не значит самому уметь заставлять людей терпеть себя на сцене. Исключительная стеснительность связывала её речь, сковывала движения. Она это хорошо чувствовала и ушла, сославшись на занятость, необходимость уделять больше внимания родителям и больному брату, возвратившемуся в 1945-м году из немецкого плена. Таким образом она освободила меня от тяжёлой обязанности изыскивать мотивы для её устранения. В начале 1948-го года она вышла замуж за молодого Полозова, хорошего конструктора штампов.

Об отмене карточек и денежной реформе мы узнали накануне после полудня. Слухи и разговоры об этом ходили задолго перед этим, но ник то толком не знал, во что это выльется и что это даст каждому из нас.

Наезжая частенько в Москву, я слышал, да и видел сам, что какая-то категория людей буквально сходит с ума. В магазинах стало пусто, хоть шаром покати. Люди покупали всё, что было на прилавках — дорогие многотысячные ковры, громадные, годные только для театра или клуба, люстры, картины, никому не нужные дорогие подсвечники, канделябры, шёлк, бархат. Нас это, конечно, мало касалось, так как бешеных денег мы не имели, а самое главное — совершенно не понимали цели этих людей.

Подходит ко мне Антонов и конфиденциально сообщает, что водка и после реформы останется в прежней цене, и если у меня есть деньги, он сможет устроить мне приобретение на них водки, даже с возвращением её завтра же обратно в магазин. Денег у меня оказалось на три литра, я их отдал ему, а вечером он принёс водку ко мне.

Долго она потом стояла у меня, пока не удалось половину её реализовать в обмен на масло, а вторую половину внести как пай на дружескую встречу кружковцев клуба.

Но не так легко оказалось на другой день после начала реформы достать хлеба. Пока мы были на работе, магазин являл собою буквально осаждённую крепость. В течение двух часов весь хлеб был продан. От конструкторов нашего отдела Павла Гулина, Денисенко, Чернова, Акимова (все — местные жители) узнал, что крестьяне из окрестных сёл берут хлеб для корма скота, причём Гулин довольно активно оправдывал это явление: — не подыхать же скоту!

А как будут жить люди — это его не интересовало. Сам он без хлеба не останется. У него мать, сестра, кажется, два брата — они достанут и для коровы, и для него.

Через несколько дне хлеб стали завозить прямо на завод для работающей смены, по два килограмма на человека.

В ночь на 8-е марта я выехал в Москву. В рюкзаке картошка, в бидончике — молоко, купленное на рынке, расположенном прямо против общежития.

Приехал в Москву как обычно, около двух часов ночи. В пути произошёл казус, который надолго испортил настроение. Только выехали из Александрова, а ехал я со слесарем прессового цеха, также не имеющего права проживания в Москве (он был трижды судим за воровство и грабёж и по амнистии 1945-го года возвратился из Караганды), заходят в вагон два милиционера, начинают проверять документы. Закрываю глаза — «сплю». Так уж вышло, что на этот раз я не получил командировочного удостоверения (очевидно, потому, что ехал всего на один день), а паспорт мой был «жёлтым».

Появилась опасность быть высаженным на первой же остановке, что совсем не входило в мои планы. Целый месяц не был дома и очень хотелось побыть хоть денёк с семьёй.

— Предъявите документы!

Я глаз не открываю, продолжаю «спать». Сосед протягивает паспорт.

— Куда едете?

— В Москву, к матери на праздник.

— Вам в Москву ехать нельзя и вы это хорошо знаете.

— А я поеду, у меня больная мать!

Поезд медленно подходит к станции.

— Встань и следуй к выходу!

— Не пойду, подлюка, в рот меня…

Милиционер хватает соседа под руки, тот сопротивляется, головой бьёт милиционера в грудь. Теперь хватают его оба. Он рвётся, матерится. Поезд остановился. Соседа выталкивают из вагона. На перроне шум. Кто-то кого-то бьёт. Кто и кого-трудно понять, можно только догадываться.

Я встал, приготовился к выходу через другую дверь. Поезд тронулся. Милиция не возвратилась, сосед тоже. Опять сел на прежнее место. В вагоне началось оживлённое обсуждение происшедшего. На стороне милиции — никого.

— Ну чего они к нему пристали? Парнишка к матери в гости ехал, никого не трогал!

— И как они только узнают, кому положено в Москве жить, а кому — нет?

— Это что, хоть под Москвой жить можно, а при царе давали волчий билет, и человек нигде не мог больше суток жить — вот это была штука!

— Их, чертей, когда нужно, никогда нет. Вон, третьего дни, одного дяденьку на ходу столкнули бандюги с поезда, а чемодан — себе. Вот когда милиция была бы в самый раз!

— А где же ты был? Что, в вагоне никого не было что ли? Что ж вы-то смотрели?

— Как не было, мил человек, были, полнёхонько было, да кто ж полезет на рожон? Жизнь своя надоела, что ли?

— Ты вот герой на словах, а если б к тебе с финкой, так сам небось спрыгнул бы с вагона, не пришлось бы и сталкивать!

Слышен хохот. В вагоне смеются все.

— А всё-таки неправильно это. По-моему, где хочешь, там и живи, а то там нельзя, тут нельзя. Раз человек мирный, никого не трогает, работает, так и живи, где хочешь!

Долго ещё шли разговоры, то вспыхивая, то затухая. Постепенно вагон затихает — дремлет. В Москву приехали без пяти два.

Дошёл до Госпитальной площади. Постовой милиционер, пересекая площадь, подходит ко мне. Ну вот, думаю, не в вагоне, так здесь. Ну не везёт же мне сегодня!

Ставлю бидончик на асфальт, свёртываю цигарку.

— Огонёк есть, товарищ?

Прикуривает папиросу, я — цигарку.

— Что, с поезда? Далече ещё идти?

— Да нет, недалеко, на Госпитальный вал!

Что-то начинает издалека. Ну, спрашивай же документ, чего тянешь!..

— На пяток спичек могу вас разорить?

Поднимаю бидон, протягиваю ему весь коробок:

— Берите с коробкой, я ведь уже дома, — и, не ожидая благодарности, с независимым видом удаляюсь в сторону дома. Да, ему нужны были спички, а не мои документы — это дошло до меня уже намного позже.

Дома не оказалось ни одного кусочка хлеба, чего никогда не было и во времена карточек. Утром я и старшая дочь встали сразу в две очереди за хлебом. Очередь живая. «Энтузиасты» чернильным карандашом записывали на ладонях «очередников» порядковый номер. Мне присвоили номер, как сейчас помню — 1170. Номер жёг кожу и как будто мешал сжать ладонь в кулак. Время было раннее, булочная ещё закрыта. То ли привезут хлеб, то ли нет — никто ничего не знает. Во всех газетах хвастливо сообщалось, на сколько процентов выросла выпечка хлеба, сколько продаётся его теперь, но ни в одной газете пока что не говорилось о причинах громадных очередей. Много позже оказалось, что всё Подмосковье хлынуло в Москву. С одной стороны, потому что в ряд населённых пунктов почему-то хлеб вообще не подвозился, а собственники коров, коз, свиней находили выгодным подкармливать свою живность хлебом.

Молоко, мясо, яйца продавались на рынке и полностью окупали расходы на хлеб и время, затрачиваемое на его приобретение.

Кампания по борьбе со скармливанием хлеба скоту началась намного позже.

А пока что терпеливо ждём открытия булочной. Появилась милиция, пешая и конная.

Очередь зашевелилась. Инвалиды Отечественной войны лезуг вперёд. Разобраться, инвалид ли он, а тем более, где и при каких обстоятельствах стал инвалидом — невозможно. Лужёное горло, крепкие локти, нахальство — как всегда брали верх.