Чтение онлайн

Открыли булочную. Выхожу из очереди и иду к окну, куда отгружают буханки тёплого, пахнущего хлеба. Привезли его всего лишь полтонны (на двести пятьдесят человек) и больше не привезут — это сегодняшняя норма для данной точки.

Мой номер 1170, да человек пятьдесят инвалидов встали без очереди. Стоять вроде бесполезно. Иду к магазину, где стоит дочь. Она более счастливая — у неё номер 951, но хлеба привезли только 750 килограммов. Рассчитывать, что люди будут брать меньше двух килограммов на человека, не приходится. Так что стоять тоже бесполезно.

Так и ушли. День 8-го марта провели на картошке, сдобренной привезённым мною молоком. Что ж, не так уж плохо!

Просьбы сослуживцев привезти им — кому конфет, кому сахару — выполнены. Не смог только удовлетворить просьбу Ани Савватеевой — не привёз ей белого хлеба, а просила она меня об этом, можно сказать, с надрывом, слёзно (наверное, для больного брата).

…Через два месяца — годовщина моей работы на «Серпе и Молоте».

Марморштейн и директор завода Ильин обещают хлопотать об обмене моего паспорта на «чистый», с правом проживания в Москве. Обещает это и работник паспортного отдела городской милиции.

Неужели свершится? Жизнь заметно улучшается. Хлебная катавасия закончилась.

Скоро Первое мая. Нужно попросить директора хотя бы дней на пять командировку в Москву. Побуду дома с родными, повидаю друзей.

Так думалось, но не так вышло.

В два часа ночи раздался громкий стук в дверь.

— Кто там?

— Открывай, свои!

Вваливаются двое. Одного из них узнаю — это комендант общежития, другого, с погонами майора, хорошо не хорошо — не знаю, хотя неоднократно видел его в неприглядном пьяном виде в цехе завода. Оба и сейчас навеселе.

— Садись!

В комнате довольно холодно, так как она обладает удивительным свойством абсолютно не держать тепло. Сносно в ней было только тогда, когда нагревалась докрасна чугунная плита, и то в непосредственной близости от неё. Как только плита чернела, температура катастрофически падала и в комнате тепла становилось ненамного больше, чем на улице.

Ёжась от холода, в одном белье, стою у давно уже остывшей плиты.

— В чём дело, товарищ майор?

Майор развалился на кровати, ничуть не смущаясь, что своими испачканными грязью сапогами сразу же превратил простыню в половую тряпку, а одеяло, сброшенное на пол — в подстилку. Он лениво потянулся левой рукой к стене, где висела гитара, сорвал её с гвоздя и, тыча ею мне в руки, хриплым голосом заорал:

— Играй похоронный марш!

— Потише, товарищ майор, ведь здесь общежитие, разбудите людей, а им завтра на работу.

— Играй, мать твою!.. Играй, сволочь, раз велят!

Послышался стук в деревянную перегородку. За стеной соседка подумала, что у меня, наверное, пьянка. Этот стук на мгновение отрезвляет майора. Он вспоминает, что порученная ему «операция» — совершенно секретная и разглашение её даже ему, майору, не дозволено. Он садится на кровати и сперва долго бормочет себе под нос:

— Подумаешь, спать не дают?!.. Куклы мокрохвостые, мать… Ещё стучат, б… Вот как стукну — и замолчите!..

Потом заплетающимся языком, уже без нажима на голосовые связки, обращается ко мне:

— Открывай шкаф! Долго я буду ждать? Подавай, что у тебя там спрятано! Выкладывай всё на стол!

Всё, что подворачивается под руку вываливаю на стол. Майор берёг первую попавшуюся под руки книгу и бросает её мне через комнату. Книга падает на полу моих ног.

— Читай!

— Эта книга на немецком языке. Читаю я очень плохо, товарищ майор, а перевожу с грехом пополам только со словарём.

— Читай, стерва, пока не заставил петь и плясать! А, впрочем, петь и плясать ещё успеешь, это будет позже. Не петь б…, а выть по-волчьи будешь!

Встал с кровати, зачерпнул кружку воды, сплюнул на пол и, подойдя ко мне вплотную, опять истошно заорал:

— Где спрятано оружие, выкладывай сейчас же, а не то душу вымогаю, кишки выпущу! Я слов на ветер не бросаю!

В голове мелькнула мысль: неужели кто-нибудь донёс, что у меня есть финский нож, которым я ежедневно всю зиму колол лучину для своей плиты. Неужели это послужило поводом такого позднего прихода «гостей»?!

— Отдохните, товарищ майор, вы, наверное, устали. Моя фамилия Сагайдак, я работаю на заводе. Вам, очевидно, нужен кто-то другой.

— Одевайся, подлюга, и не прикидывайся святым. Всё нам о тебе известно, всё, ничего не скроешь! Это тебе не трудовая колония. Спрятался там, мразь, отсиделся! Не сумели тебя сгноить. Живуч оказался, стерва! Теперь уж не уйдёшь, больше не удастся спрятаться! Мы теперь тебя на лесоповал! Да, да, на лесоповал! Ты ведь знаешь, что это такое?! Мало кто оттуда возвращается! Но сперва расскажешь мне начистоту, кто помог тебе приехать сюда, в Киржач!

Ну уж это не так страшно, думаю. Ведь у меня документы из лагеря об освобождении. Да и здесь жить разрешили-то вы, работники НКВД, а никто другой!

— Что же молчишь? Не хочешь разговаривать? Ничего, заговоришь! У меня заговоришь как пить дать! А не заговоришь по-хорошему — заставим! — и, обращаясь к управдому: — а книг-то, книг у него! Да всё нерусские, мать… Выучили на свою голову, а теперь возись с ними, ночи не спи!

Далее последовал длинный монолог пьяной ругани, в своей мерзости, изощрённости и многообразии далеко оставивший позади ругань уголовников, комендантов, нарядчиков и даже начальника соловецкой тюрьмы. Он перебирал в своей речи богов, боженят, Мать Святую Богородицу, печёнки, селезёнки, сердце. А после этого тщательно обследовал карманы моих брюк, пиджака, кожаного пальто (подарок самолётостроительного завода за освоение производства нержавеющей ленты), пошарил в шапке, сапогах.

Всё это летело через комнату к моим ногам.

Комендант общежития, сидя на табуретке, невозмутимо дремал и тихо посапывал, совершенно не реагируя на вопросы майора к нему, на длинные речи и «обыск».

Я молча одевался. Вместо ордера на арест, о котором я только что подумал, майор вынул пистолет, встряхнул за плечи коменданта и вышел в коридор.

— Выходи, да побыстрее!

Вслед за комендантом вышел и я. В открытую дверь показалась голова соседки. Со словами:

— Ох, господи, что только опять делается на свете, когда же придёт этому конец?! — голова нырнула обратно в комнату, дверь захлопнулась, стукнул ключ, и в наступившей тишине майор опечатал мою комнату сургучной печатью.