Чтение онлайн

— Пришел, дьявол, — вырвалось облегченно у матери, — и верно говорят, господь малого да пьяного бережет. Ишь какие препятствия одолел.

— Медаль за это надо повесить! — ответила Антонина.

В словах матери она снова уловила сочувствие. И эти слова отозвались в ней болью и обидой за мать, за ее излишнюю покладистость, за ее постоянные усилия во что бы то ни стало угодить отчиму, ублажить его. Трудно было понять Антонине, что держит мать возле этого, в общем-то чужого, человека. Страх перед одиночеством? Боязнь остаться одной после замужества дочери? Но уж лучше куковать одной, чем терпеть подобные унижения! Она бы никому, никогда не позволила вот так измываться над собой!

— Все шляетесь, стервы! — подал голос с крыльца отчим. — А тут ждешь, мерзнешь, как собака.

Мать поспешно взбежала на крыльцо. Пальцы плохо слушались, она все никак не могла попасть ключом в замок.

— Долго будешь копаться? — спросил отчим.

Он был не столь пьян, как показалось поначалу Антонине. Хмель уже успел выветриться, отчим вступал в свою привычную полосу, которая не сулила им ничего доброго.

— И ты тут, — изумился он, будто только сейчас заметил Антонину. — С чем пожаловала? Каких новостей привезла?

Антонина по опыту своему знала — лучше промолчать.

— Ах, они не хотят говорить, — начал выступать отчим, — видите ли, не та аудитория. Что с нас, глупых, серых, возьмешь.

«Ну вот, — с тоской подумала Антонина, — начинается». Эти дурачества отчима давно знакомы ей. И песенка о своей серости, забитости была, излюбленной.

Отчим насторожился, ждал, что ответит Антонина. Ему подходил любой вариант. Как умелый игрок, он умел начать с любого конца. Антонина имела как-то неосторожность возразить — и такую тираду услышала… Оказывается, они с матерью всему виной. В заботах о них, о том, чтобы им жилось лучше, чтобы они ни в чем не знали, нужды, ему некогда подумать о себе. Мать отмахнулась от слов отчима, не больно сердясь на его пустую болтовню, но Антонине они долго не давали покоя. Недаром же говорят, что у трезвого на уме, у пьяного на языке.

Мать наконец справилась с замком. Распахнула перед отчимом дверь. Отчим подтолкнул мать в спину, но когда Антонина ступила следом, перед самым лицом протянул руку, словно бы опустил шлагбаум, Это было что-то новое.

— Пустите, — сказала сердито Антонина.

— Ты смотри! Оказывается, и говорить умеет, а я-то думал, совсем с нами, серыми, знаться не желает!

— Чего вы там? — с тревогой спросила из кухни мать. — Заходите скорее. Дом выстудите!

— Хату, видишь ли, боится выстудить, — начал заводиться отчим, — а то, что я, как собака, под порогом битый час мерзну, — так это ничего.

— Ладно, ладно, — сказала примирительно мать.

— Нечего ладнять! — вскрикнул отчим, наткнувшись на табурет. Он забористо выругался, со злостью пнул его. — Понаставят всякого дерьма.

Он нагнулся, потирая ушибленное колено. Одутловатое лицо его было обметано серой грязноватой щетиной. Как неприятен он, подумала Антонина.

— Кормить нас в этом доме будут? Или как?

— Надо раньше приходить, — подала мать голос с кухни.

— А я не хотел. Ну чего уставилась? Да, не хотел. Надоело видеть ваши противные рожи. Слопала? Да? Ну и убирайся ко всем чертям. И ты, — отчим обернулся к Антонине, — слышишь?

На лице матери вымучилась жалкая улыбка. Она до того растерялась, что и не знала, что ему сказать.

Нет, это, кажется, было пределом всему! Антонина быстро схватила с вешалки пальто и, не оглядываясь на мать, бросилась к двери.

— Дочка, куда ты? — услышала она за спиной жалостливое, материнское.

Но Антонина уже не слушала. Торопливо, придерживаясь за кусты, боясь оступиться, стала спускаться вниз. Свет в домах уже погасили, приходилось идти на ощупь, придерживаясь чужих изгородей. Она и сама, пожалуй, не знала, куда и зачем идет. Ей хотелось сейчас-одного. — уйти подальше от дома. Не видеть этих дурацких выкомариваний отчима, унижений матери.

Внизу шумела улица. Правда, это не был тот дневной шум, когда машины идут непрерывным потоком, когда гудение двигателей сливается в одну напряженную звуковую ноту. Сейчас шум накатывался волнами. Было слышно, как он зарождается в начале улицы, усиливается в середине ее и слабеет, стихает в конце. Движение было односторонним, огни машин малиново, расплывчато отражаясь в мокром асфальте, стремительно скатывались к центру города.

Антонина приподняла воротник пальто и, засунув руки поглубже в карманы, огляделась. Улица была пустынной. Впереди маячили редкие спины прохожих. Да и что было делать в этот полночный час на улице?

Она шла не спеша, вглядываясь в знакомые дома, которые вечером выглядели иначе, проступая какими-то неожиданными линиями. Она много раз пробегала по этой улице, одержимая разными заботами, сегодня же спешить было некуда. «Броди, любуйся хоть до самого утра, — невесело подумала она, — покуда не закоченеешь».

В упор глядел зеленый глаз светофора. Антонина ступила на перекресток. Вплотную к пешеходной дорожке стояло пустое такси. Молодой кудлатый шофер приспустил стекло: выбросил пятерню, перебирая пальцами, как бы суша их.

— Эй, красивая! Далеко путь держишь?

Антонина мельком глянула на шофера.

— Может, по пути? А?

Она перешла на противоположную сторону, где широко по всему фасаду потрескивала неоновая вывеска аптеки. Шофер подрулил следом, открыл дверцу:

— Прошу, пани!

Из двери аптеки высунулась старушка, бережно прижимая к груди большую склянку. Призадержалась, полюбопытствовала, засеменила к перекрестку.

Антонина, не удостоив ответом словоохотливого шофера, пошла дальше. Но таксист, казалось, и не думал отступать, на тихом ходу катил подле, продолжая зубоскалить:

— Эй, ну нельзя же так! У меня все же план. Понимаешь? Начальник запретил конем ходить. Слышь, красивая? Спасай!

«И чего прицепился, — незлобиво подумала она, — катил бы себе».

— Красивая, слышь чего? У меня кассеточка классная. — Парень хлопнул ладонью по черной коробке магнитофона, что лежал между сиденьями. — Рэй Конифф. Слышь! Последние записи.

Парень щелкнул выключателем, прибавил громкость. Женские и мужские голоса повели грустную и красивую мелодию.

— Может, все-таки сядете, синьорита! — парень выключил магнитофон. — Наша фирма практикует в кредит. А потом, я бы все равно с такой красавицы не взял. Крест святой. Провалиться мне на этом месте.

Несмотря на излишнюю болтливость, что-то располагало к этому парню. Быть может, эта его открытость и бесшабашность? Антонина усмехнулась. Странно, но она не могла устоять перед соблазном сесть в машину.

— Давно бы так, — воскликнул, все более оживляясь, парень, помогая Антонине плотнее прикрыть дверцу, наклонившись к ней, приблизив лицо. Она теперь могла хорошо рассмотреть парня. Был он молод. Лет двадцати или чуть больше, — видимо, недавно отслужил. Лицо по-мальчишески чистое. Густой чуб.