Чтение онлайн

Никто не шевельнулся. Тридцать человек смотрели на чиновника молча, и во взглядах читалось примерно одно и то же: иди ты к чёрту, крыса чернильная.

Марек неторопливо подошёл к чиновнику и остановился рядом, возвышаясь над ним как скала. Ничего угрожающего в его позе не было, он просто стоял и смотрел сверху вниз.

— Знаешь, друг, — голос капитана звучал почти дружелюбно, — с годами моя память стала совсем никудышной. Вот хоть убей, не помню никакого зверя. Только честную дуэль между двумя людьми.

Чиновник открыл рот, но Марек продолжил, не повышая голоса:

— И если вдруг где-то появится отчёт с другой версией событий, я очень расстроюсь. А когда я расстраиваюсь, то делаю глупости. Например, могу приехать в гости к автору такого отчёта и объяснить ему, почему врать нехорошо.

Он помолчал, давая словам дойти.

— Ты ведь не хочешь, чтобы я расстраивался, правда?

Чиновник сглотнул. Потом ещё раз. Лицо из багрового стало белым, руки затряслись так, что бумаги снова рассыпались по земле.

— Я… я ничего не видел, — выдавил он наконец. — Только честную дуэль. Барон погиб от удара копья в сердце. Никаких нарушений.

— Вот и славно, — Марек похлопал его по плечу и повернулся ко мне. — Наследник, можно…

Улыбка исчезла с его лица.

— Наследник?

Я посмотрел вниз и увидел свой бок. Вернее, то, что от него осталось. Кровь текла уже не струйкой, а потоком, весь левый бок пропитался насквозь и стал тёмно-красным, почти чёрным. Лужа под ногами расползалась всё шире, и я отстранённо подумал, что это как-то многовато для одной раны.

Когда всё успело стать настолько плохо?

Ноги подкосились. Я попытался сделать шаг вперёд, чтобы удержать равновесие, но земля вдруг решила поменяться местами с небом. Марек успел подхватить меня, не дав упасть лицом в камни, и его голос донёсся откуда-то издалека, будто сквозь толщу воды:

— Лекаря! Кто-нибудь! Быстро!

Проснулся я от боли в боку. Тупой, ноющей, пульсирующей в такт сердцебиению.

Попытался пошевелиться и тут же пожалел — рана отозвалась таким уколом, что я невольно зашипел сквозь зубы и замер, пережидая, пока отпустит. Где-то на краю сознания мелькнула мысль, что надо бы проверить, все ли органы на месте, но для этого требовалось двигаться, а двигаться не хотелось категорически.

Ладно. Начнём с малого. Глаза открываются? Открываются. Потолок вижу? Вижу. Уже неплохо.

Потолок, правда, был незнакомый — высокий, с потемневшими от времени балками и паутиной в углу, которую явно не трогали со времён предыдущего императора. Комната не моя, это точно. Пахло пылью, сушёными травами и чем-то кисловатым, похожим на старое лекарство. То ли меня лечили, то ли собирались мумифицировать. Пока не понятно.

Окна задёрнуты плотными шторами, но сквозь щели пробивался дневной свет. Значит, я отрубился на целую ночь. А может, и дольше. Может, вообще неделю провалялся, пока добрые люди решали, хоронить меня или всё-таки подождать.

Повернул голову, стараясь не тревожить рану, и увидел Марека. Капитан сидел в кресле у кровати, скрестив руки на груди. Глаза закрыты, голова чуть откинута назад, дыхание ровное. Спит. Но стоило мне пошевелиться чуть громче, зашуршав простынёй, и он мгновенно открыл глаза. Без всякого перехода от сна к бодрствованию, будто и не спал вовсе, а просто берёг зрение.

— Живой, — констатировал он, оглядев меня с ног до головы. — Даже удивительно.

— Сам в шоке, — голос вышел хриплым, в горле першило так, будто я неделю жевал песок. — Давно здесь сидите?

— С тех пор, как ушёл лекарь. Часа три, может больше.

Три часа в кресле у кровати полумёртвого нанимателя. И люди ещё говорят, что верность нынче не в цене.

Марек поднялся, подошёл к столу у окна и налил воды из кувшина в кружку. Вернулся, помог мне приподняться, подсунув руку под спину, и поднёс кружку к губам. Я сделал несколько жадных глотков, и горло наконец отпустило.

— Спасибо.

Капитан кивнул и вернулся в кресло. Сел, положил руки на подлокотники и уставился на меня молча, с каким-то странным выражением на лице. Не тревога, не облегчение. Скорее ожидание. Будто он знал что-то, чего пока не знал я, и ждал, когда до меня дойдёт.

Я откинулся на подушки и закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями.

И вот тут случилось странное.

Голова была ясной. Впервые за несколько дней — кристально, звеняще ясной. Никакого тумана, никакой ваты, никакого ощущения, что думаешь через подушку. Мысли выстраивались в ровные ряды, как солдаты на параде.

И первая же мысль, которая пришла в эту ясную голову, была: Какого хрена я вообще творил последние пару дней?

Нет, серьёзно. Какого хрена?

Я согласился на дуэль насмерть. С мужиком, который весил как два меня и двигался как голодный тигр. Ради женщины, которую встретил буквально вчера. Рискнул жизнью, даже толком не разобравшись, кто тут жертва, а кто охотник.

Пятьдесят четыре года в прошлой жизни. Тридцать лет тренерской работы. Тысячи учеников, которым я вдалбливал в головы простую истину: думай, прежде чем лезть в драку. И что я сделал при первой же возможности? Бросился защищать красивую незнакомку, как последний идиот из рыцарского романа.

А ведь она мне даже не нравится особо.

Браво, Артём. Просто браво. Твои ученики бы тобой гордились. Особенно те, которых ты отчитывал за точно такие же глупости.

Я начал прокручивать в голове события последних дней, пытаясь понять, где именно отключился мой здравый смысл.

Вот мы встречаем её на дороге. Она плачет, рассказывает про Корсакова, касается моей руки. И я чувствую острое, почти болезненное желание ей помочь.

Вот она приходит ночью в мою комнату. Халатик, вино, слёзы. Я отказываю ей в постели, но тут же соглашаюсь защищать от барона. Почему? Потому что она попросила. Потому что смотрела на меня этими огромными глазами и говорила тихим голосом.

Вот Корсаков во дворе. Он оскорбляет меня, провоцирует, предлагает дуэль насмерть. И я соглашаюсь. Мгновенно. Без раздумий. Будто кто-то дёрнул за верёвочку у меня в голове, и я послушно закивал.

А потом она уходила — и желание помогать ей начинало таять. Но так медленно, так незаметно, что я не успевал поймать момент перехода. Как будто кто-то очень аккуратно убавлял громкость, по полделения в час.

Я не чувствовал, что что-то меняется. Просто в какой-то момент обнаруживал себя в другом состоянии и не мог вспомнить, когда именно перестал думать о ней каждую секунду.