Чтение онлайн

Герб дома Морнов.

Карета остановилась у ворот резиденции, где стражники уже суетились, распахивая створки с той лихорадочной поспешностью, которая бывает только у людей, не ожидавших таких гостей и теперь отчаянно пытающихся сделать вид, что всё идёт по плану.

Комендант тоже не ожидал прибытия таких гостей. Это было видно по тому, как из дверей резиденции выкатилась грузная фигура в парадном мундире, застёгнутом криво, с салфеткой, всё ещё торчащей из-за воротника, и начала спускаться по ступеням с той суматошной торопливостью, которую человек, привыкший контролировать каждое своё движение, демонстрирует только тогда, когда ситуация вышла далеко за пределы его контроля.

Дверца кареты открылась, и из неё вышли двое. Даже в сумерках, даже на расстоянии, я узнал обоих мгновенно, потому что некоторые люди отпечатываются в памяти так, что никакое расстояние и никакие сумерки не смогут помешать их узнать.

Серафима рядом со мной замерла.

— Артём…

— Вижу, — тихо сказал я, не отрывая взгляда от кареты.

Вечер, который я так тщательно планировал, только что перевернулся с ног на голову, так как я совершенно не понимал, что эти двое здесь забыли…

Несколькими часами ранее…

Кондрат стоял перед зеркалом и завязывал шнурки камзола, привычно, на ощупь, потому что смотрел не на собственное отражение, а сквозь него, туда, где вместо обшарпанной стены гостевой комнаты при резиденции коменданта маячило лицо младшего брата.

Фрол опять дурил.

Хотя «дурил» было, пожалуй, слишком мягким словом для того, что происходило с младшим братом после того, как Морн вытащил из его ядра паразита. Тело парня восстанавливалось, ядро затягивалось, лекари кивали и говорили правильные слова про «положительную динамику», но сам Фрол, тот Фрол, которого Кондрат знал всю жизнь, упрямый, громкий, лезущий в каждую щель, куда-то исчез. На его месте остался человек, который сидел у окна, смотрел в стену и отвечал на вопросы односложно, будто каждое слово стоило ему усилия, на которое он не хотел тратиться.

Ехать в столицу он отказался, спокойно, без объяснений, и Кондрат, который за двадцать пять лет научился ломать любое сопротивление, впервые в жизни стоял перед человеком, которого невозможно было ни заставить, ни уговорить, потому что сломанную ногу можно срастить, разорванное ядро залечить, но когда человек перестаёт хотеть, никакая сила в мире не поможет, хоть ты архимагов со всей Империи свези.

Кондрат затянул последний шнурок и посмотрел на свои руки. Широкие ладони с набитыми костяшками и белым шрамом поперёк пальцев. Руки, которые долгие годы делали всё, чтобы Фрол был в безопасности. Руки, которые за эти годы убили больше людей, чем Кондрат хотел бы помнить, и каждый раз по одной и той же причине: потому что кто-то стоял между ним и тем, что он должен был защитить.

А теперь эти руки ничего не могли сделать, потому что Фрол сидел в комнате через коридор, целый и живой, спасённый мальчишкой, которому Кондрат задолжал так, что при одной мысли об этом долге внутри шевелилось что-то неудобное и незнакомое, и отказывался ехать туда, где его могли нормально долечить, потому что «не хочу, и всё».

Кондрат пришёл в Сечь мальчишкой, с Фролом на руках и без единого живого человека, которому было бы до них дело. Стал добытчиком, потом ходоком, потом атаманом, не ради власти и не ради славы, а просто потому, что так он мог кормить Фрола, одевать Фрола, защищать Фрола. Простая логика, которая не требовала объяснений и которая работала безотказно, пока не случился конфликт с Кривым, едва не утопивший Сечь в крови.

Кондрат побеждал в той войне, и все об этом знали, но именно в тот момент, когда оставалось только дожать, из столицы пришло предложение от человека, которому не отказывают. Кондрат забрал своих людей и уехал, а Кривой выдохнул и сделал вид, что победил, хотя весь город прекрасно помнил, кто кого пощадил.

Фрол уехал с ним, потому что Кондрат не оставил бы брата в Сечи ни при каких обстоятельствах. Но Фрол был Туровым, а Туровы не умели жить тихо и делать то, что им говорят. Поэтому когда он подрос, то сразу вернулся в Сечь и пошёл в ходоки, потому что ходить за Третий порог было у него в крови, и никакие столичные деньги и никакая столичная жизнь не могли этого вытравить. И допрыгался.

Кондрат сжал кулак, разжал. Бессмысленно. Злиться на Фрола было всё равно что злиться на плохую погоду: бесполезно, утомительно и ничего не изменит.

Он повернулся к столу, на котором лежал артефактный меч в потёртых ножнах. Перед любым выходом Кондрат первым делом проверял оружие, даже если шёл всего лишь на приём к коменданту, где самое опасное, что могло случиться, это отравление паршивым вином, которое Гнедич выдавал за столичное.

Кондрат потянулся к мечу и замер, потому что за спиной тихо, без скрипа и без стука, открылась дверь.

— Я просил не беспокоить, — сказал он, не оборачиваясь, и в голосе было ровно столько холода, чтобы любой слуга развернулся и вышел, не дожидаясь второго предупреждения.

— Ты много чего просил, Кондрат, — произнёс голос за спиной. — Например, времени. И я его дал. Но у моего терпения есть дно, и ты до него добрался.

Кондрат не шевельнулся. Просто стоял, глядя на меч, и внутри, там, где у людей попроще зарождалась паника, медленно разливался холодный, тяжёлый покой, который приходил всякий раз, когда ситуация переставала быть управляемой и оставалось только принять то, что есть, и работать с тем, что осталось.

Голос он узнал мгновенно, потому что за годы службы слышал его достаточно, чтобы узнать из тысячи, и каждый раз, когда этот голос звучал, мир вокруг становился проще и страшнее одновременно, потому что варианты исчезали, а на их месте оставались приказы. Кондрат медленно повернулся.

Громобой стоял у закрытой двери, заполняя собой проём так, что между его плечами и косяком оставалось ровно по ладони с каждой стороны, а бритая голова почти касалась дверного косяка. Тёмно-бурые линии земляной печати тянулись по его лицу от скулы через лоб и уходили за затылок, и при каждом вдохе они чуть пульсировали, как пульсирует земля перед тем, как содрогнуться.

Пол вздрогнул. Еле заметно, на грани ощущения, но Кондрат почувствовал подошвами сапог лёгкую вибрацию, которая шла не от шагов, а от самого присутствия этого человека, как будто камень под ногами признавал хозяина и здоровался с ним по-своему.

Громобой не смотрел на Кондрата. Он лениво осматривал комнату, задерживая взгляд на вещах с той неторопливой основательностью, с которой каменщик осматривает кладку: здесь трещина, здесь раствор держит, здесь всё ровно. Светлые, неподвижные глаза скользнули по разложенной на стуле одежде, по стакану с недопитой водой на подоконнике, по мечу на столе, и задержались на ножнах чуть дольше, чем на остальном.

Кондрат усмехнулся. Невесёлой, кривой усмешкой человека, который понимает, что только что услышал первые слова приговора, и ещё не знает, насколько он окончательный. Потом спокойно взял меч со стола, вытянул лезвие на ладонь из ножен, посмотрел на собственное отражение в полированной стали и медленно, демонстративно задвинул обратно.

— Сядь, — ровным тоном приказал Громобой.

Кондрат сел на край кровати, потому что стул был завален одеждой, а единственное кресло в комнате Громобой занял сам, опустившись в него с той осторожностью, с которой большие люди садятся на хлипкую мебель, — медленно, будто проверяя, выдержит ли оно его вес.