Чтение онлайн

— Так вот, — продолжил я всё тем же приятным, дружелюбным голосом, — возвращаясь к нашему разговору. Я подумал, что пять процентов, пожалуй, были с моей стороны чересчур щедрым предложением. Три процента, Борис Семёнович. За представление, за содействие канцелярии и за то прекрасное взаимопонимание, которое, я уверен, станет основой наших долгих и плодотворных отношений. Отношений, в которых мы оба будем помнить о том, как важно уважать чужие границы и чужие тайны.

Гнедич молчал. Я видел, как за прищуренными глазами идёт лихорадочная работа, перебираются варианты, просчитываются ходы, и каждый вариант упирается в одно и то же: Кузнечная, дом шесть, и мальчишка, который об этом знает. Наконец он сглотнул и выдавил:

— Хорошо, Артём Родионович. Три процента. Пойдёмте, я представлю вас Тимофею Андреевичу.

Он двинулся через зал, и на ходу к нему вернулась улыбка, привычная, масляная, для окружающих неотличимая от настоящей, но в спине появилась жёсткость, которой минуту назад не было, и шаг стал чуть быстрее, чуть резче, как у человека, которому хочется побыстрее закончить неприятное дело и больше к нему не возвращаться.

Мы были на полпути к Жилину, когда сбоку вынырнул слуга и что-то торопливо зашептал коменданту на ухо. Гнедич слушал секунды три, и этих трёх секунд хватило, чтобы комендант Сечи побелел до цвета собственного воротника, потом побагровел, потом побелел снова и повернулся ко мне с выражением человека, у которого земля только что ушла из-под ног.

— Артём Родионович, — выдавил он хриплым голосом. — Прошу меня простить, мне необходимо… мне срочно нужно к входу. Буквально на минуту. Я вернусь и непременно…

Он не договорил, развернулся и рванул к дверям с прытью, которой я от него не ожидал, расталкивая гостей и бормоча извинения на ходу.

— Ты поняла, что сейчас произошло? — спросил я Серафиму.

— Ни капли… — нахмурилась она, глядя в сторону входа.

По залу прокатилась волна беспокойства, та особая рябь, которая начинается, когда люди ещё не знают, что случилось, но уже чувствуют, что случилось что-то. Головы поворачивались к дверям, разговоры стихали, кто-то привстал на цыпочки, пытаясь разглядеть, куда делся хозяин вечера. Гости у дальней стены переглядывались, атаманы насторожились, и даже купцы оторвались от своих бесконечных переговоров и уставились на вход с одинаковым выражением настороженного любопытства.

И тут от окна, перекрывая нарастающий гул, раздался голос, который я узнал бы из тысячи, потому что обладать такой глоткой и такой способностью использовать её в самый неподходящий момент мог только одно существо во всей Империи.

— БРАТАН! — Сизый стоял на подоконнике, вцепившись когтями в раму, и таращился на улицу через стекло, прижавшись клювом к самому окну. — БРАТАААН! Ты не поверишь! Там Мира приехала, прикинь! МИРА! И с ней какой-то здоровый мужик! Огромный такой, со страшной рожей! Она здесь, братан! Пошли встречать!

Я подошёл к окну и встал рядом с Сизым, который продолжал таращиться на улицу, прижавшись клювом к стеклу так, что на нём уже образовалось мутное пятно от его дыхания.

За стеклом, на ступенях резиденции, Гнедич раскланивался перед гостями с такой глубиной поклона, что ещё чуть-чуть, и он лбом подмёл бы мостовую. Впрочем, я его понимал, потому что человек, стоявший перед комендантом, заслуживал поклонов и покруче.

Память прежнего Артёма мгновенно показала картинку: приём в столице, парадный зал, и эта же фигура в дальнем углу, от которой остальные гости держались на почтительном расстоянии.

Громобой. Глава Длани Императора и, если верить слухам, один из сильнейших магов Империи. Его знал каждый, кто хоть раз бывал при дворе, а те, кто не бывал, знали по портретам и по рассказам, которые обычно заканчивались фразой «и больше мы этого человека не видели».

Бритая голова, плечи, каждое шириной с хорошую дверь, тёмно-бурые линии земляной печати на лице, различимые даже с расстояния.

Я мысленно присвистнул. Человек, который мог одним пальцем вмять в землю небольшую крепость, стоял на крыльце захолустной резиденции и терпеливо ждал, пока местный комендант закончит перед ним расшаркиваться. Это было примерно так же естественно, как увидеть боевого медведя на детском утреннике: вроде бы все живы, но вопросов больше, чем ответов.

Рядом с ним стояла Мира, и я не сразу её узнал, потому что привык видеть химеру-гепарда в походной коже и с когтями наготове, а не в чёрном вечернем платье, от которого у половины мужчин на крыльце, включая Гнедича, судя по всему, одновременно отказали все когнитивные функции.

Платье было пошито кем-то, кто прекрасно знал, как работать с одеждой для химер: ткань облегала кошачью фигуру так, будто сдалась без боя и просто повторила каждый изгиб, а на бедре шёл изящный шёлковый карман-петля, в который хвост улёгся тугой спиралью, обвившись вокруг бедра, и смотрелся при этом не как досадная звериная деталь, которую пришлось куда-то деть, а как продуманная часть силуэта, от которой взгляд скользил ниже строго по маршруту, намеченному портным.

Что, чёрт возьми, глава Длани Императора делает в нашей дыре? И почему он приехал вместе с Мирой?

Но додумать я не успел, потому что рядом со мной раздался звук, с которым когти скребут по дереву, и я повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Сизый срывается со своего места. Жёлтые глаза полыхнули такой отчаянной, щенячьей радостью, что на секунду в нём не осталось ничего от нахального, языкастого паразита, который полвечера терроризировал официантов и выносил мозг каждому, кто имел несчастье оказаться рядом. Был только голубь, который увидел единственного человека на свете, способного вернуть ему то, что он потерял.

— Сизый, стой!

Бесполезно. С тем же успехом можно было попросить голодного волка отойти от туши и подумать о вегетарианстве. Пернатый прошёл сквозь толпу гостей как нож сквозь масло, опрокинув по дороге поднос с бокалами и чиновника средней упитанности, и вылетел в распахнутые двери резиденции, оставив за собой звон стекла, возмущённый вопль и дорожку из серо-сизых перьев на паркете.

Я рванул следом, потому что выпускать Сизого в таком состоянии навстречу архимагу Длани Императора без присмотра было примерно так же разумно, как дать ребёнку заряженный арбалет и отвернуться.

На нагнать его получилось только на улице.

Мира стояла у подножия лестницы, и Сизый уже висел на ней, вцепившись когтями в рукав чёрного платья, и говорил, говорил, говорил, захлёбываясь словами так, будто тишина была его личным врагом.

— Мира! Мирка! Ты приехала! Я знал, я знал, что ты приедешь, я братану говорил, я говорил ему «она приедет, вот увидишь», а он такой «успокойся, Сизый», а я такой «не могу успокоиться, потому что Мира обещала», и ты приехала, ты реально приехала!

Он частил с такой скоростью, что слова налезали друг на друга, и клюв щёлкал между фразами, как трещотка в руках припадочного музыканта. Когти на рукаве Миры сжимались и разжимались, перья на загривке стояли дыбом, и весь он вибрировал с частотой, от которой, казалось, вот-вот развалится на составные части.

Стража у дверей дёрнулась было вперёд, но Громобой, стоявший в трёх шагах, поднял ладонь, и гвардейцы замерли на месте, будто их ноги приросли к камню. Что, учитывая специализацию архимага, было вполне возможно и в буквальном смысле. Сам Громобой наблюдал за Сизым с выражением, которое при большом воображении можно было принять за лёгкое веселье: уголок рта чуть дрогнул, светлые глаза прищурились, и в этом прищуре читалось что-то вроде «какой занятный персонаж…».