Чтение онлайн

Ефрем встал из-за стола и подошёл к окну. За мутным бычьим пузырём, заменявшим стекло, виднелся двор управы: конюшня, караульная будка, телега с сеном, мимо которой вышагивал часовой, закутанный в овчину до самых бровей. Обычный зимний день с обычными делами, вот только размеренная жизнь дьяка Козлова закончилась ровно в тот момент, когда сгинул Микула.

Ефрем вернулся за стол и достал из ящика чистый лист бересты. Потом сел и уставился на него, покусывая кончик пера. Потом вздохнул и стал писать:

«Я Ефрем Козлович, каюсь пред боярином Воротынским в том что недоглядел за вверенной мне вотчиной. Если бы я раньше нашел волхва Чернобога, то такого ужаса в Микуловке не произошло бы. Я не в силах выносить…»

— Как это слово то…? — Буркнул дьяк и почесал за ухом. — А! Точно. Совесть!

«Не в силах выносить мук совести, отчего решил пойти и утопиться. Ваш верный слуга дьяк Ефрем Козлович.»

Он поставил точку, свернул бересту, поставил на ней сургучную печать, а после положил на стол и пошел к книжному шкафу. Вытащил самую увесистую книжку, за которой обнаружилась ниша с двумя тысячами золотых.

— Это мне на Машку, на Глашку и на Дашку. — Пробубнил дьяк собирая пожитки в сумку, а после вернул книгу на место и бодрой походкой направился к реке, но не для того чтобы утопиться, а для того чтобы тихонько ускользнуть со всем нажитым непосильным трудом.

За следующие четыре дня я успел получить первую выплату от Ермолая, который был не просто рад, а счастлив! Привёз он мне немного, немало, а две сотни золотых и это всего то за три недели работы лесопилки. Будь я обычным тружеником, уже бы плюнул на всё и лежал на печи, ведь этих денег хватит и мне и детям до конца жизни. Но детей у меня пока нет, а вот амбиций хоть отбавляй.

Кстати, о детях. Лечение Залесских заняло четыре дня. Пелагея работала с каждым ребёнком по три часа в день, прочищая закупоренные каналы живы. Причём она трудилась так, что к вечеру еле держалась на ногах и засыпала прямо в лечебнице Савелия. Злата в первый день даже запаниковала от того что её бабка пропала.

Савелий же отпаивал детей жаропонижающим отваром, менял компрессы, следил за дыханием и пульсом. Дп и вообще он вёл себя так, будто совместная работа с ведьмой была для него делом обыденным. А ведь он ещё неделю назад разговаривал с Пелагеей через губу, бухтя что ведовство это проклятые суеверия, которые не имеют под собой доказательной базы и лечиться заговорами и молитвами будет только клинический идиот.

На четвёртный день первый мальчишка, бледный трёхлетка, открыл глаза, попросил есть. Мать попыталась накормить его с ложечки, а малец залепил ей кашей в лицо. Однако мать не обиделать, а наоборот от радости разревелась и полезла обнимать Пелагею. Ведьма шипела, пыталась отбиться, а после смирилась, но бухтеть продолжила:

— Отстань оглашенная. У меня три ребёнка непрочищенных осталось, а ты тут лезешь со своими объятиями, медведица чёртова. Рёбра сломаешь. Ну всё, всё. Сопли утри и иди в сени, жди там. Сава осмотрит мальца и отдаст тебе живого и здорового.

Женщина извинилась и отступила, сияя мокрыми глазами, а Пелагея демонстративно вытерла плечо рукавом и вернулась к работе. Но было видно что ведьма в этот момент довольна собой, да и похвалу она получает далеко не каждый день.

К исходу четвёртого дня все дети были на ногах. Бегали по горнице и орали так, что у Савелия дёргался глаз, а двое простуженных тихо сидели на лавке и доедали ягодный взвар, который лекарь варил по собственному рецепту. Пелагея ушла домой спать и велела не беспокоить трое суток, а лучше вообще забыть о её существовании.

Когда же деток забрали их мамаши, то весь этот табор ушел не в небо, а прямиком ко мне. Встали у порога, помялись, и Марфа, вышла вперёд в качестве переговорщика, откашлялась и произнесла:

— Ярый… То есть староста. Мы вот что хотели спросить. Нам… обратно в Залесье нельзя. Прохор нас не примет, а если и примет, то шкуру спустит за побег. Мы бы в Яриловке остались, если дозволишь. Работать будем, не переживай, обузой не станем. Мария вон прядёт так, что любая городская мастерица позавидует, Глафира шьёт, Настасья готовит на полсотни ртов даже не вспотев, а мы с Фёклой и по хозяйству справимся, и на огороде, и вообще.

Бабы синхронно закивали, будто репетировали этот жест всю ночь.

— Оставайтесь, — кивнул я. — Дом, в котором живёте, ваш. Если мужиков своих из Залесья перетащите, каждой семье дам место под постройку избы и хозяйственных зданий, ну и подъёмные на первое время из своего кармана выплачу.

— Тебя нам бог послал староста и не иначе! — Взвизгнула Марфа и ринулась в мою сторону, но я её остановил жестом. — Крепкого тебе здравия и долгих лет жизни! Золотой ты человек Ярый! А насчёт мужиков наших, так они всяко припрутся скоро вместе со старостой Залесья. Уже поди ищут куда мы делись.

Ищут… А ведь и правда, скорее всего ищут и найдут. А после состоится неприятный разговор. Однако на Руси сейчас нет крепостного права, а значит крестьяне могут жить там где им вздумается. Поэтому все претензии старосты Залесья будут не более чем ворчанием сварливого старика.

Бабы ушли, забрав с собой детей, а я вернулся домой и принялся пересчитывать население Яриловки с учётом новых жительниц. Получилось восемьдесят три человека, считая стражников, Петрухину артель и переселенцев, которых расселили ранее.

Для деревни, которая пару недель назад составляла тридцать четыре человека, это не просто рост, это гигантский скачок вперёд! Увеличили население в два с половиной раза. Ошалеть можно. А ведь совсем скоро сработает сарафанное радио запущенное Санькой и тогда… На улице раздался истошный вопль:

— Кличте старосту! Срочно!

Меня не надо кликать, я ж не беда. Выскочив на улицу я понёсся к частоколу, поднялся на вышку и обомлел.

По дороге к Яриловке двигалась настоящая колонна. Мужики в тулупах и полушубках, бабы в платках, дети, привязанные к саням верёвками, чтобы не свалились. За ними тянулись подводы с нехитрым скарбом, рядом с подводами шагали коровы, блеяли козы, и где-то в хвосте колонны брехала собака. Я попытался пересчитать головы, сбился на третьем десятке и бросил это занятие.

— Это что за великое переселение народов? — Выдохнул стражник стоящий рядом со мной.

— Может, война где началась, а нам не доложили? — Подал голос второй боец.

Колонна приблизилась к воротам и остановилась. Из первых рядов выступил здоровенный рыжебородый мужик в овчинном тулупе.

— Эй, на вышке! — гаркнул рыжебородый. — Это Яриловка?

— Она самая, — подтвердил я.

— А староста Ярый тут?

— Тут. Ты на него смотришь.

Рыжебородый расплылся в улыбке и обернулся к своим.