Чтение онлайн

— Хвала Господу за утешение, дарованное бедному больному, Ваше Превосходительство! Благодарю от всей души за милосердное посещение, напоминающее о возвышенных странствиях древних учеников Христа Божьего, которые доходили даже до Долины прокажённых в Иерусалиме, чтобы утешить несчастных дарами для тела и благой вестью для искупления духа.

Внимательно слушая, Митя говорил себе:

— Говорит как оратор. Деликатная тема. Может, он философ?… Разговорим этого несчастного, посмотрим, до чего дойдёт его горе. Должно быть, он тоже безумен. Как можно жить так и не сойти с ума?

— Значит, ты знаешь евангелия или историю христианства первого века? — продолжил он вслух. — Ведь говоришь ты как священник…

— Да, знаю, Ваше Превосходительство! Евангелие было великой опорой, помогающей мне встречать невзгоды; высшим утешением в часы, которые я здесь переношу среди горечи нищеты, позора болезни и одиночества без близких. До такой степени Евангелие защищало меня от несчастий, что даже в таком виде, каким вы меня видите, чудовищным и страдающим, я испытываю моменты такого интенсивного духовного счастья, какого не могли бы испытать ни Император нашей "Святой Руси", ни добродетельные священники нашего любимого "Святого города" Киева в минуты коленопреклонения или бесед с собственной совестью.

— Должно быть, у него и с рассудком не всё в порядке. Его страдания велики… — повторил про себя Дмитрий.

— Пока у меня были глаза, — продолжал прокажённый, не обращая внимания на размышления посетителя, — и дар зрения не покинул меня, я читал и перечитывал евангелия, стараясь постичь их суть. Размышлял над ними до поздней ночи… и сумел найти способ наполнить свою душу достаточно ценными знаниями, чтобы поддержать себя, когда глаза погаснут, побеждённые болезнью. Я читал и другое: углубился в серьёзные исследования психической природы. Читал Сведенборга и классических английских психистов, изучающих выживание нашей души после физической смерти. Читал французских и бельгийских философов-психистов, посвятивших себя сверхъестественному общению между так называемыми живыми и душами так называемых мёртвых. Размышлял, читая иностранные газеты, о сенсационных феноменах в Гайдсвилле, в Соединённых Штатах Северной Америки, когда молодые сёстры Фокс стали посредницами крылатых Духов, желавших доказать людям выживание человеческой души, — феноменах, которые отметили новый период в моральной и культурной эволюции человечества. Читал Аллана Кардека, этого гениального и выдающегося француза, недавно умершего, который сумел собрать, при содействии Духов, в пяти драгоценных томах, доктрину бессмертия, которой не хватало человеческому сознанию… Доктрину, которая исчерпывающе объясняет вечную тему, занимающую наш разум: "Кто мы? Откуда пришли?"

Куда мы идём? Что такое жизнь? Что такое смерть? Почему мы существуем? Почему умираем? Почему одни страдают, в то время как другие наслаждаются жизнью?". И теперь, когда я больше не вижу, мне помогают добрые глаза этого самоотверженного юноши, который читает мне о попытках нашего мудрого соотечественника Александра Аксакова, стремящегося распространить те же опыты в русском обществе, несмотря на то, как его отвергают, и жаждущего, чтобы они были приняты академиками наших институтов научной культуры…

Заинтересованный граф Дмитрий, никогда не слышавший такой беседы и утомлённый неудобным положением, в котором находился, утомляя слуг, попросил присесть, забыв, что находится в гостях у прокажённого. Карл, карлик, услужливо принёс кресло, помогая слугам устроить господина, и деликатно заметил:

— Не бойтесь, Ваше Превосходительство! Наш больной занимает только свой стул и кровать, на которой отдыхает.

— У меня парализованы ноги, точно так же, как у тебя, Козловский… — ответил Дмитрий. — Я не могу ходить. Я чувствую себя безмерно несчастным из-за этого. Но скажи мне: где ты нашёл такие книги, кто тебе их доставляет?

— Карл пишет авторам или издателям. Рассказывает о моём горьком положении и просит книги. Я узнал о таких публикациях благодаря французским, английским и немецким газетам, которые Карл обычно достаёт. Я получаю даже от частных лиц, англичан и французов, журналы и газеты о психических явлениях, книги, журналы, дружеские письма, которые являются ещё одними тезисами для изучения и так далее. Я также пишу статьи для этих же газет, точнее, диктую их Карлу. И так я узнал, Ваше Превосходительство, что если я тот монстр, которого вы здесь видите, то это потому, что я прожил другие телесные существования в этом мире! Я жил другие жизни в прошлом, во время которых ошибался, совершал преступления против общества и Законов Божьих! И теперь, будучи пленником, скованным в движениях за злоупотребление свободой, присущей каждому человеку, я искупаю прошлое, чтобы очистить совесть от позорного пятна прежних нарушений. Я понял, что этот юный Карл, подкидыш, новорождённый, оставленный у дверей моей прежней лавки лекарств, и воспитанный мною с заботой, с нежностью моего сердца, не знавшего отцовского чувства, был соучастником моих прошлых безрассудств в другой земной планетарной жизни… искупая и исправляя, в свою очередь, теперь рядом со мной долги, приобретённые тогда. И я также понимаю, что Ваше Превосходительство, господин граф, чьих черт я не могу видеть (простите за смелость откровения), также заслужили в настоящей или прошлых жизнях на Земле наказание, которое сейчас держит вас в плену паралича, посмеявшегося над всеми возможностями науки избавиться от него!

— Несмотря на то, каким вы видите меня здесь, повторяю, я чувствую себя счастливым! Учение о бессмертии возносит верующего к высоким идеалам, уча его встречать события жизни, даже самые деликатные, через призму, отличную от той, которую принимают другие люди. Да, я счастлив, потому что смирился со своим положением и уверен, что обладаю бессмертной душой, созданной по образу и подобию Божьему, которая прогрессирует и возвышается на пути вечности к славе непредвиденного счастья; и что эта же душа при кончине этого тела, которое, я чувствую, гниёт, пока я его населяю, будет прекрасной и просветлённой воспитательным опытом, свежей и улыбающейся, воспевая осанну Богу за это благословенное искупление, которое искупает меня через непостижимые для других страдания!

— Ваше Превосходительство! Слышали ли вы о "реинкарнации"? Это возвышенный закон Творения, осуществляющий перевоспитание виновных душ! Сегодня, под гнётом боли, после благотворного посвящения в страницы тех блестящих кодексов, уже упомянутых, и размышлений и рассуждений, к которым это посвящение привело, в моих психических глубинах пробудилась могущественная способность: внутреннее чувство! И это чувство утверждает — доказывает мне! — что в прошлом воплощении я жил, блистая могуществом на троне России! Я был Иваном Грозным, тем бессердечным Императором нашей бедной и героической родины, который сеял несчастья и кровь, отчаяние и смерть с высоты того трона, который он опорочил жестокостями, непрестанно совершаемыми против своих подданных!

Служители Дмитрия в ужасе перекрестились, дрожа, в то время как он сам, очень бледный, с изменившимся от волнения голосом, потрясённо возразил, а Карл писал за низким столиком, казалось, не слушая речь своего приёмного отца:

— Но… Наш бывший император Иван Грозный до сих пор должен находиться в глубинах ада… если правда, что у нас есть бессмертная душа… и как утверждают служители Божьи, то есть наши святые монахи из Киева.

Оратор улыбнулся, как и в первый раз:

— И наши святые монахи из Киева изрекают самую убедительную правду, когда-либо исходившую из их уст! Разве не ад для души, познавшей славу власти, прихоти любви, торжество страстей, дары фортуны, восхищение толп, простиравшихся у её ног, низменные наслаждения жестокого господства — разве не ад для такой души оказаться затем, спустя века, прикованной к инвалидному креслу, пленницей самой себя, обречённой на самое горькое одиночество теми, кого она любила, окружённой бесконечными страданиями, чувствуя, как минута за минутой проказа разъедает её плоть, пожирает глаза, делая их слепыми, разрушает руки, некогда бывшие орудием убийства, лишь углубляя её горести; выбивает зубы, чтобы усилить мучения и уродство; уродует лицо, делая его таким же чудовищным, как некогда был характер, превращая его в груду разлагающихся обломков, отвратительных даже для себя самого? Представляете ли вы, Ваше Превосходительство, адские муки того, кто лишён рук для самообслуживания? Ведь у меня их больше нет! Знаете ли вы, Ваше Превосходительство, как я могу принимать пищу, если по какой-либо причине Карла, моего доброго ангела, нет рядом, чтобы поднести её к моему рту, уже опороченному, ибо лишённому вкуса? Я делаю это как животное, как делают собаки в вашей псарне и свиньи в ваших хлевах: Карл оставляет еду здесь, на этом столе, рядом со мной. Когда приходит неудержимый голод, я наугад ощупываю культями рук, склоняю униженное лицо над тарелкой и забираю ртом куски пищи.

Дмитрий закрыл глаза тонкими, ухоженными руками, которые судорожно сжались, выдавая необычное волнение, и с трудом сдержал слёзы, готовые хлынуть, чтобы прокажённый не заметил его плача. Слуги с округлившимися от изумления глазами удалились из зала, встав на крыльце у входа. Карл продолжал писать, безразличный к происходящему. А Козловский продолжил:

— Разве не чувствует себя заключенным в адских глубинах сердце, которое, как моё, безумно любило женщину, сделало её своей супругой, за которую отдало бы кровь из собственных вен и саму жизнь, но которая, когда он заболел, в ужасе бежала от его недуга и его присутствия, и даже когда судебные власти обязали её вернуться домой, чтобы ухаживать за несчастным супругом — то есть за мной, — учитывая, что она могла быть заражена тем же недугом, предпочла покончить с собой, чтобы избавиться от него, нежели жить и терпеть его? Разве я, некогда бывший Иваном IV Грозным, не пребываю до сих пор в аду, когда, будучи безнадёжно слепым, не способным различить даже пищу, которой питаюсь, чтобы проверить, не испортилась ли она, лишённый даже утешительной милости весеннего солнечного луча, могу, тем не менее, видеть часами и днями подряд (о! единственное, Ваше Превосходительство, что дано видеть моим глазам!) измученную душу любимой женщины, обезумевшую от мук самоубийства, блуждающую среди криков и горьких проклятий по этому самому дому, где она жила и была счастлива рядом со мной, умоляющую меня о прощении, молящую о помощи в её несчастьях, возможно, больших, чем мои, ибо она не находит ни приюта, ни убежища, ни утешения, ни облегчения нигде, как самоубийца, тогда как у меня есть мужество веры, которую я возлагаю на любовь Создателя и судьбу моей души?

— И что же ты делаешь тогда, несчастный?! О! что ты делаешь, когда подобная пытка, которую забыл изобрести сам ад, сводит с ума твой рассудок? — воскликнул Дмитрий, заливаясь слезами.

— Что я делаю?… Что я делаю?… Обращаюсь к Богу, барин! Молюсь! Умоляю Небеса о милости к ней, во сто крат более несчастной, чем я, ибо я, я, Ваше Превосходительство, обладаю сокровищем непоколебимой уверенности в милосердии Всевышнего, уверенности, которая утешает меня и даёт силы нести до конца унижение моего стыда виновной души, которая раскаивается… тогда как она, она даже не верит в себя, в существование собственной измученной души, ибо считает себя живой, борющейся с непостижимыми кошмарами, усугублёнными моим присутствием!..