Чтение онлайн

— Мики… Готовь теплую одежду и лошадей для Сибири. И возьми также достаточно крепкий экипаж с форейтором. Отправимся завтра сразу после восхода солнца.

Михаил понял, что происходит, и побежал исполнять приказы любимого хозяина.

V

Сергею не составило труда найти в Сибири ту, кого он искал. Руководствуясь рассказом Игоря, который подробно сообщил о местонахождении его жены, князь-философ, преодолев все трудности, сумел вернуть её в Россию, несмотря на то, что она была ссыльной. Но поскольку он был уверен, что как осуждение, так и ссылка были осуществлены в обход любых законов, лишь подчиняясь деспотизму Императрицы, которая, возможно, даже не помнила об этом факте, он вернул её также в обход любых законов, без консультаций с какими-либо судьями, и сделал это естественно, просто, как человек, который мог это сделать.

Однако вместо того, чтобы представиться жене по прибытии на место, Вяземский послал посыльного к бедному жилищу, где она укрывалась, используя вымышленное имя, чтобы привлечь её. И так, полная любопытства ответить на зов, когда Ольга вошла в гостиницу, где остановился её муж, и узнала его, она издала крик удивления, смешанный с ужасом, и упала в обморок. Сергей с состраданием помог ей, и в ту же ночь увёз её оттуда, просто сказав ей с неоспоримым авторитетом, как только увидел, что она очнулась от обморока:

— Я пришёл за тобой, моя дорогая, ты поедешь со мной.

Странное состояние подавленности последовало за этим обмороком, который больше походил на летаргический транс. Ольга чувствовала себя неспособной к любому действию. Говорить, отвечать, добровольно ходить, действовать в каком-либо смысле было невозможно из-за болезненного состояния, которое охватило её перед мужем. Заменяя горничную, о которой он не подумал взять с собой, Вяземский сам подготовил её к долгому возвращению на родину. Он привёз подходящую одежду, которую Мария Александровна упаковала и передала Михаилу. Он вымыл ей лицо, залитое слезами, которые не переставали течь из её глаз; терпеливо вымыл ей руки и ноги; одел её; расчесал её золотистые волосы, всё ещё красивые; закутал её в шерстяной жакет; накрыл длинным подбитым плащом; повязал платок на голову; надел ей перчатки и носки, оба шерстяные; поправил подбитые ботинки, так как было холодно, и она дрожала. Он был как отец, заботящийся о несчастной и горячо любимой дочери. Он ни о чём её не спрашивал. И также не сказал ей ни единого слова упрёка. Он действовал молча.

Он предпочитал молчать, чтобы не унижать её, зная, что звук его голоса, каким бы ласковым он ни казался, больно ранил бы её совесть. В его глазах не было и проблеска раздражения. Ему не нужно было исследовать своё сердце, чтобы понять, простил ли он её. И не было такой необходимости, потому что он никогда не чувствовал себя оскорблённым ею. Он был выше тех безрассудств, которые для неё обернулись несчастьем, потерей счастья. Его любовь к ней оставалась прежней: нежной, чистой, идеальной, очаровательной, теперь даже более чистой и святой. И пока она, погружённая в свою странную апатию, напоминала сомнамбулу, не владеющую собственной волей, он заканчивал одевать её для путешествия.

И пока верный Михаил Николаевич и кучер готовили тяжёлую карету к возвращению (Вяземский распорядился привезти её, чтобы не подвергать свою Княгиню неудобствам путешествия верхом), он сам подавал ей ужин, поднося еду к её губам, чтобы она немного подкрепилась, как это делала бы заботливая мать для своего любимого малыша. Он не разговаривал. И долгое путешествие, занявшее столько дней, проходило в молчании. Несмотря на это, он чувствовал себя счастливым. Рядом была она, его любимая, очарование его глаз! Он служил ей сейчас и будет служить всегда! Чего ещё он мог желать? Он прижимал её к груди, чтобы согреть, с любовью укладывая спать на своём сердце. Держал её руки и нежно целовал их, или приглаживал волосы, поправляя их под платком, которым повязал ей голову. И целовал её в лоб. Иногда он молился про себя, пока карета громыхала, подпрыгивая на ухабах, а кучер подбадривал лошадей, напевая народные песни или взмахивая длинным кнутом в воздухе, не касаясь их спин.

В гостиницах, во время многочисленных вынужденных остановок, Ольга уединялась и спала под его присмотром. Она не выходила из комнаты. Никакая служанка не прислуживала ей, только сам муж, врач и преданный сиделка. И порой у неё поднималась температура, вынуждая их подолгу задерживаться в пути.

Со своей стороны, бедная Ольга Надя Кивостикова так и не посмотрела на безмятежное лицо своего господина после того первого мгновения. Она чувствовала себя униженной, глубоко виноватой и не осмеливалась даже любить его, потому что больше не считала себя достойной его. Но она любила его за прошлое, почитала за его доброту, за любовь, которой он её любил, за сострадание, которое, она знала, заменило в его сердце прежний пыл. Однако она предпочла бы умереть, чем видеть себя так любимой и опекаемой, потому что чем больше проявлялось величие его души, чем значительнее была его щедрость, тем сильнее становились её угрызения совести за то, что однажды она оставила его ради мимолётных мирских иллюзий, тем больше были её унижение и досада от осознания того, что на самом деле она не заслуживала любви этого необыкновенного человека, который теперь возвышался в её понимании как образец редких качеств, достойный среди многих быть любимым и уважаемым.

Но самые сильные кризисы, те нервные припадки, которые Сергей наблюдал с первого дня их знакомства, когда Мария Александровна позвала его лечить её, те бредовые состояния, которые делали её полубезумной, проявились только теперь, когда она переступила некогда счастливый порог особняка Вяземских. Дни проходили, но Ольга не обретала спокойствия, необходимого для выздоровления. Сергей применил все ресурсы возвышенной медицины, изученной в Тибете. Мария Александровна с её материнской заботой была приглашена ухаживать за больной вместе со своим сыном Михаилом, чтобы одиночество не ухудшило её состояние, но больная не поддавалась лечению и не показывала улучшений, несмотря на все старания, поскольку болела её совесть, которая сама себя изранила; болело сердце, разбившееся при виде навсегда утраченного счастья, разрушенного лавиной позора, вставшей между ней и будущим, а также сама жизнь, можно сказать, уничтоженная, разбитая непоправимой ситуацией, как раз когда начали появляться достойные возможности, несущие особенно прекрасные перспективы для нравственной жизни человека.

Этот очаровательный особняк с художественными залами, резными дверями, позолоченными, словно дворец из "Тысячи и одной ночи"; роскошный сад и романтический парк с аллеями из лип и сосен, где соловьи пели в холодные лунные ночи; те леса вдалеке, такие же богатые жизненными соками, как и очарованием, и плодородные десятины, где колосья росли для радости обильных урожаев, были для её травмированного рассудка как судьи, которые строго указывали на неё, вопрошая:

— Мы дали тебе всё, абсолютно всё, чтобы ты могла быть благоразумной по отношению к себе и окружающим, чтобы сделать счастливыми и себя, и их! У тебя была любовь, уважение, процветание, почёт, счастье! Почему же ты оставила нас ради пагубных страстей мира? Разве ты не знала, что в погоне за страстями, которые разжигает блестящее общество, увядают самые чистые стремления души, и чаще всего умирают возможности возродить прошлое, которое было дорого сердцу? Розами были усыпаны цепи, что связывали тебя с нами. Ты сама разрушила их необдуманным своеволием. И как же ты теперь возвращаешься? Потерявшая самоуважение, оскорблённая, униженная, израненная столь мрачными и непоправимыми воспоминаниями в своей совести… Неужели не видишь, что теперь покой, радость и счастье стали невозможны?

Сергей Соколов, князь Вяземский… этот добрый и отеческий супруг, которого ты оставила в его возвышенной миссии облегчения чужих страданий… которого ты променяла на развращённое общество, предпочитающее жить без Бога, без любви и без достоинства. Как ты ещё смеешь жить под его крышей, ты, низкая женщина, а он — честный человек, который предпочёл жить по высшим законам добра, в то время как ты порочила его имя в объятиях нераскаянного удовольствия?…

Эти размышления, которые её рассудок плёл в лихорадке раскаяния, и которые голосовые связки превращали в слова, с долгим перечислением совершённых безрассудств, произносились криком, среди хрипов, причитаний и слёз. Все страдали, видя страдания Ольги. Сегодня она считала себя пленницей среди враждебных тюремщиков. Завтра — избитой пьяными солдатами, требовавшими её жалкие копейки. А позже — терроризированной тысячью постыдных сцен, которые она пережила, и воспоминания о которых жгли её сердце и нервы, травмируя их до исступления и безумия.

И так продолжалось… Пока однажды, измученный видом её столь длительного мучения, князь-философ не сказал себе:

— Её недуг стал неизлечим на Земле. Это разлад с самой собой, который может привести её к самоубийству. Только время, последующие жизни, искупление, перевоспитание разума, любовь к Богу, к истине и к ближнему исправят такие нарушения. Тем не менее, всеобщее Милосердие даёт мне способ облегчить столь болезненное положение вещей. А Трансцендентальная Наука учит меня, как достичь этого.

VI

Спустилась ночь, и глубокая тишина окутала Особняк Вяземских. Сергей решил оставить здесь дорогую больную по двум более чем справедливым причинам: это был её дом… и характер её галлюцинаций, когда, поражённая ужасным травматическим шоком, она изливала из глубин разума собственные мысли, раскрывая мельчайшие подробности своей жизни в шокирующих признаниях. К тому же, скит не мог принять больную в состоянии Ольги. Отвезти её туда значило бы подвергнуть ненужному унижению, допуская возможность распространения вестей о её несчастьях, что было бы нежелательно. Поэтому он держал её в особняке, стараясь облегчить страдания, которые всё больше выводили её из равновесия. Только позже, после смерти Ольги, он создал в ските отделение для душевнобольных, и именно с его открытия этот великодушный дом благотворительности специализировался на лечении умалишённых.