Чтение онлайн

Исис знала маму, помнила ее лицо и голос, жесты и привычку накручивать на палец тугой локон. С ней я могла не стесняться своих чувств. Как ни пыталась я держать себя в руках, меня захлестывало отчаяние. Сочиняя послание к Мануэлю, я казалась самой себе взрослой и немного загадочной, однако теперь, обращаясь к Исис, я была всего лишь растерянным ребенком, которому хочется, чтобы его приласкали. В каждой строке сквозила горечь загубленного детства, всеобъемлющее сиротство, невыразимая боль. В груди теснились рыдания, и, едва закончив письмо, я бросилась в свою комнату, чтобы вдоволь выплакаться. В тот момент я впервые по-настоящему поняла, что мамы с папой больше никогда не будет; что они никогда не придут в интернат, не станут ждать меня в вестибюле за кофе с галетами, как родители других воспитанниц. Не заберут меня домой. У меня не было дома. Я была словно воздушный шарик, упущенный неловкой рукой; шарик, летящий неведомо куда по воле ветра. Интернатская жизнь создавала иллюзию того, что, если я буду хорошей девочкой и примерной ученицей, за мной в один прекрасный день приедут родители и мы вместе выйдем на улицы через выложенный изразцами подъезд. Разумеется, это были только мечты. Я знала, что за мной никто не придет. Мысли о дне выпуска из интерната вызывали у меня глухую тоску. Сначала будет месса в часовне, потом торжественный прием. Я улыбнусь на прощание подругам, пожелаю им счастья и побреду пустыми коридорами в свою комнату собирать вещи, а матушка Луиса Магдалена станет семенить за мной, бормоча неубедительные слова утешения.

Реальность, от которой я так долго пряталась, навалилась на меня вероломно и безжалостно. Душевная боль была такой острой, что я испугалась и перестала плакать. Обхватив руками худые плечи, я принялась баюкать саму себя, как отец когда-то, повторяя: ничего, девочка, ничего, не плачь, все пройдет.

Я провалилась в тяжелый беспокойный сон и вскоре проснулась от ужаса. Подскочив на кровати, я жадно ловила губами воздух, не узнавая ни своей аскетической комнатушки, ни силуэтов деревьев за окном. Ничего не изменилось: меня окружали все те же стены и старая мебель (прежде я не замечала, как они неподвижны, и лишь тогда поразилась бездушию окружающего мира). Через несколько дней после смерти родителей я подслушала разговор взрослых об опознании жертв катастрофы в самолетном ангаре. Ничего не подозревающие бабушка с дедом пересказывали тете и дяде жуткие подробности о железных столах, черных мешках и о том, что правую руку моего отца непостижимым образом не тронул огонь. Так его и опознали. Предоставленный авиакомпанией психолог объяснил, что такие вещи иногда случаются: пламя — непредсказуемая вещь. Раскрылся фюзеляж, и огонь вырвался наружу, стремительно распространяясь по салону. Что ж, мои старики по крайней мере опознали своего сына. Других искали по зубным картам. Во сне я взяла отца за уцелевшую руку и прижала ее к груди, умоляя, чтобы он обнял меня в последний раз. Обугленный труп вцепился в меня, беззвучно умоляя забрать его из страшного ангара. Я попыталась оттащить тяжелое тело к дверям. За спиной у меня слышался странный звук, будто громыхала связка жестяных банок. Это гремели почерневшие кости матери, которую отец держал за руку. Одетые в траур родственники других пассажиров смотрели на меня с укором. Вдруг послышался голос деда. Они с бабушкой стояли у стола, на котором только что лежали тела родителей. Дед гневно приказал мне вернуть трупы на место. Я не хотела, но он схватил меня за руку и потянул к себе. Отец полз к дверям, пытаясь увлечь меня за собой. Испугавшись, что они с дедом разорвут меня на части, я пронзительно закричала, но бабушка зажала мне рот. Мне стало нечем дышать, и я проснулась.

В комнате было очень холодно, так что мне пришлось достать теплый плед.

На уроке истории культуры Мариса, великанша с широченными плечами и унылым лицом провинциальной библиотекарши, рассказывала нам о значении, которое римляне придавали всяческим ритуалам и приметам. Она прочла отрывок из «Мартовских ид» Торнтона Уайлдера, в котором Цезарь сообщал в письме близкому другу о своем решении распустить сенат из-за предсказаний авгуров. По словам Марисы, ритуалы были особенно важны, пока юное человечество не имело достаточно познаний, чтобы объяснять те или иные природные явления. Старательно конспектируя лекцию, я размышляла о собственных ритуалах. С потерей невинности начался новый этап моей жизни, и теперь в ней не было места пустым надеждам на воскресение мертвецов и историям о чудесном спасении в последний момент.

Перед сном я достала одолженную матушкой книгу Прадвина. Аннотация на обложке гласила, что он был известным историком украинского происхождения, увлекшимся Хуаной во время путешествия по Испании. Пролистав книгу в поисках иллюстраций, я надолго задержалась взглядом на портрете Хуаны. Наше сходство было вполне очевидным, и дело не столько в подобии черт, сколько в том, что в моей стране называли «общим обликом». Черты Хуаны были тонкими и нежными. Мне нравился ее высокий лоб и тонкие брови, то ли изогнутые от природы, то ли выщипанные в угоду тогдашней моде. Ресницы художник обозначил черными линиями по краям век. У Хуаны были миндалевидные темные глаза, тонкий прямой нос, маленький, великолепно очерченный рот с капризной нижней губой. Нужно было родиться настоящей принцессой, чтобы грациозно носить тяжелые бархатные одеяния и чепец, напоминающий клобук монахини. В книге нашелся и портрет Филиппа. Даже черно-белая иллюстрация позволяла угадать, что у эрцгерцога прозрачная кожа, а волосы светло-каштановые, почти русые. Пожалуй, он был немного похож на Мануэля в молодости. Интересно, могла бы я влюбиться в Филиппа? Герои моих грез кроме безупречно красивых лиц неизменно обладали сильными руками и широкой грудью. Я мечтала очутиться в крепких мужских объятиях, пощупать твердые мускулы, погладить колкую щетину на лице. Не менее важными мне казались глаза и голос.

Сигнал к отбою долетел до меня из немыслимой дали. В последние недели я отрешалась от реальности с поразительной легкостью. Погруженная в свои мысли, я переставала ориентироваться во времени и пространстве. Когда целиком погружаешься в свои мысли, несложно перестать ориентироваться во времени и пространстве. Я решительно поставила книгу на полку. Едва ли стоило читать ее теперь. Выводы историка помешали бы мне сосредоточиться на повествовании Мануэля. Уж лучше послушать о злоключениях Хуаны в его квартире, переодевшись в старинный наряд из шелка и бархата, как две капли воды похожий на тот, в котором принцессу запечатлели на портрете с открытки.

За последнюю неделю я неожиданно для самой себя сблизилась с другими воспитанницами. С зубрилой-отличницей Пилукой, миниатюрной аристократкой Мариной, рассудительной Кристиной и, конечно, с хохотушкой Маргаритой. Мои подруги по-своему познавали terra incognita взрослой жизни. На переменах они болтали о том, что творилось у них дома. В Марину влюбился паренек из квартиры этажом выше и каждый вечер, когда она садилась к окну учить уроки, спускал ей на веревке послания в жестяном ведерке. «Он шлет мне свои дурацкие стихи, — изнемогала от смеха Марина. — Ворует из Песни песней. Полный кретин». На словах она презирала незадачливого поклонника, но было видно, что его ухаживания ей льстят. Марина знала, какую музыку слушает ее сосед, в котором часу он ложится и когда гасит свет. Каждый вечер он стучал по подоконнику, желая ей спокойной ночи. Жизнь Пилуки отравляла ее старшая сестра, начинающая певичка, возомнившая себя великим талантом. У сестры было полно ухажеров, и Пилука шпионила за ними, когда выдавалась свободная минутка. Чтобы поддержать разговор, я рассказала о наших запретных играх с кузенами, представляя, как вытянулись бы лица пансионерок, узнай они, что на прошлой неделе я разделась перед мужчиной. Переступив порог квартиры Мануэля, я еще на шаг отдалилась от собственного детства.

Лусия: какое удивительное имя. Ты солнечный луч, пронзающий тьму, или далекая звезда? До скорой встречи. Мануэль.

Такое письмо я получила в пятницу. Когда я прочла его, меня охватило мучительное сладостное волнение. Еще никто не делал мне столь поэтичных комплиментов.

Я спрятала письмо в карман юбки и целый день тайком перечитывала его. Я пребывала в состоянии почти религиозной эйфории. Вечером я пошла в часовню. Я стояла на коленях, вдыхая запах воска и ладана, и в пламени свечей перед алтарем мне чудился взгляд Мануэля.

В воскресенье перед выходом мне пришлось потратить немного времени, чтобы успокоить матушку Луису Магдалену. Матушка следила за мной с материнской заботой. При первых признаках моей меланхолии она бросалась в бой, словно отважная воительница, изобретая все новые способы, чтобы развлечь меня. В тот день Луиса Магдалена, к моему немалому изумлению, предложила мне вместо Прадо отправиться с Маргаритой и другими девочками по магазинам на Пуэрта-дель-Соль. Я заверила матушку, что со мной все в порядке, но идти за покупками совсем не хочется. Тогда я впервые пожалела о том, что когда-то раскрыла монахине душу. Теперь она считала себя вправе вмешиваться в мои дела.

Я вышла из интерната в компании подруг, но на улице поспешила с ними распрощаться. Любопытная Маргарита поинтересовалась, не собралась ли я, часом, на свидание, но я возмутилась: «Вот еще, очень надо. Просто неохота идти по магазинам».

По дороге в Прадо меня не покидало неприятное чувство, слишком похожее на страх разоблачения. Раньше я могла бродить по городу совершенно свободно. Я ходила в Прадо, в Английский двор, в Галереи, на Гран-Виа или в кино с Маргаритой. После знакомства с Мануэлем все изменилось. В сентябре, когда начались занятия, мы стали видеться каждое воскресенье. Для магазинов и всего такого оставались субботы.

Мануэль поджидал меня, по обыкновению дымя сигаретой. Черное пальто подчеркивало его седину. Мануэль был очень бледен, его глаза напоминали синие озера. На этот раз он сам потащил меня в музей, чтобы показать картину «Хуана над гробом мужа» работы Франсиско Прадильи. По пути мы ненадолго остановились перед «Садом земных наслаждений» Босха. Я призналась, что в прежние времена могла рассматривать эту картину часами, всякий раз находя в ней что-то новое.

— В этой картине весь Босх, — заключил Мануэль. — Вот она, сущность творчества. Сколько художников смотрели на эту картину и мечтали пойти дальше ее автора. Любопытный тип этот Босх, — рассуждал Мануэль. — Он во всем видит двойное дно, даже в рай привносит толику ада. Это как с письмами твоей мамы: пока ты их не прочитала, собственное детство казалось тебе раем, но у каждого рая есть свой ад. На этой неделе я много думал об этом и вообще о тебе. И в конце концов решил показать тебе Прадилью. Он не слишком известен, но это действительно великий художник. Загляни в глаза его Хуане, и ты поймешь, каково было твоей матери.

Мы долго стояли у картины Прадильи. Фигура Хуаны в монашеском облачении занимала центральную часть композиции. Темная и скорбная, она вышла на удивление живой. Хуана ревниво охраняла гроб Филиппа, словно боялась, что к нему приблизится соперница. По словам Мануэля, она собиралась перевезти тело мужа в Гранаду, чтобы похоронить его рядом с королевой Изабеллой. Таким образом, Хуана надеялась, с одной стороны, оказаться в окружении верной гранадской знати, избавиться от ненавистных фламандцев, а с другой — посмертно заявить права Филиппа на престол, похоронив его рядом с королевой, и тем самым упрочить положение своего сына Карла. Однако, согласно легенде, в те черные дни рассудок Хуаны помутился от любви и горя, она приказала похоронной процессии двигаться по ночам, ибо Филипп был подобен солнцу, а два солнца не могут светить одновременно.