Чтение онлайн

Его рот скривился. Лесть была груба.

Записные книжки Лоры с адресами и датами встреч, банковские отчеты, счета, корешки квитанций, корреспонденция — все это лежало на его столе и занимало его ум. Сквозь эти бумаги он познавал все богатство ее жизни и одновременно ее расточительность. Слишком много гостей и ужинов, слишком много писем, авторы которых уверяли ее в своей вечной преданности, слишком много душевных сил, растраченных на вещи случайные, на пустяки, на преходящее, не заслуживающее внимания. Его пресвитерианская добродетель отвергала завистливость. Он обнаружил, что самое лучшее время в жизни провел в серых стенах больничной палаты; в последующие годы он не переставал робко задавать себе вопрос, должно ли одиночество быть неизбежным спутником высокого духа. Подводя итог жизни Лоры, он давал себе ответ, но этот ответ не соответствовал требованиям его воспитания. Читая ее письма, подытоживая ее незакрытые и неоплаченные счета, он узнавал, что знаток этой жизни не чувствует себя в ней одиноко, только цена такой жизни высока. Для того чтобы пользоваться богатствами жизни, она работала и уставала так, что даже не могла радостно и свободно встретить день своей свадьбы.

Альбом фотографий был заполнен снимками Шелби Карпентера. За одно только лето Лора пала жертвой его обаяния и не расставалась со скрытой камерой. Она фотографировала его анфас и в профиль, с близкого расстояния и по грудь, на теннисном корте и у своего открытого автомобиля, в плавках, в комбинезоне, в высоких резиновых сапогах, с корзинкой на плече и спиннингом в руке. Марк остановил свой взгляд на фотографии Шелби-охотника в окружении мертвых уток.

Конечно, к этому моменту читатель уже начинает убеждаться в дерзости рассказчика, который регистрирует факты настолько бесстрастно, как если бы он скрывался в кабинете Марка за окантованной фотографией бейсбольной команды полицейского управления Нью-Йорка образца 1912 года. Но клянусь, даже в той самой комнате, где они держат сфигмоманометры, что добрая треть этого была мне рассказана, а две трети мельком упомянуты вечером того самого понедельника, когда, вернувшись после недолгого путешествия к парикмахеру, я обнаружил Марка, поджидавшего в моей квартире. Я поклянусь еще и в том, что (хотя не сомневаюсь, чуткий детектор лжи прочертит кривую подъема) он был покорен красотой моего старинного фарфора. Я во второй раз обнаружил его в своей гостиной, руки его были притянуты к моей любимой полке. На пороге комнаты я кашлянул. Он обернулся с улыбкой сожаления.

— Не стесняйтесь, — посоветовал я. — Я не скажу в полицейском управлении, что у вас постепенно пробуждается хороший вкус.

Его глаза засверкали:

— Знаете, что сказал доктор Зигмунд Фрейд о коллекционерах?

— Я знаю, что доктор Уолдо Лайдекер думает о людях, которые цитируют Фрейда. — Мы оба сели. — Какой каприз судьбы должен я благодарить за ваш неожиданный визит?

— Я ненароком проходил мимо.

Настроение мое поднялось. В этом визите я видел нечто вроде определенной мягкой лести. Вчерашнее неодобрение растаяло, как кусочек льда в горячем кофе. Но даже поспешно доставая бутылку виски для гостя, я предостерегал себя от неблагоразумного проявления энтузиазма. Хотя сыщик и может быть единственным в своем роде и даже заслуживающим доверия другом, всегда следует помнить, что он сделал любопытство своей профессией.

— Я встречался с Шелби Карпентером, — объявил он, когда мы выпили за раскрытие тайны.

— Хорошо, — сказал я, прикрываясь маской холодного и нелюбезного человека, который озабочен тем, чтобы сохранить хотя бы минимальное расстояние между собой и другими.

— Он разбирается в музыке?

— Он рассуждает как любитель музыки, но его знания ограниченны. Он, возможно, в экстазе будет закатывать глаза к небу при упоминании имени Бетховена или благочестиво вздрагивать, если кто-то по неосторожности упомянет имя Этельберта Невина.

— Отличает он, — Марк заглянул в записную книжку, — «Финляндию» Си-бее-лии-уса от «Токкаты и фуги» Иоганна Себастьяна Баха?

— Тот, кто не отличает Сибелиуса от Баха, дорогой мой, склонен к измене, хитрости и к выгоде.

— Я не разбираюсь в музыке. Мой кумир — Дюк Эллингтон. — Он протянул мне листок из записной книжки. — Вот что, со слов Карпентера, исполняли в пятницу вечером. Он не затрудняется просмотром программы. Вот что исполняли.

Я резко выдохнул.

— Его алиби так же дыряво, как сетка от москитов. Но это все же не доказательство, что он ее убил, — справедливо, но резко заметил Марк.

Я налил ему еще порцию виски.

— Но вы еще ничего не сказали, что вы думаете о Шелби Карпентере.

— Жаль, что он не фараон.

Я отбросил всякое благоразумие. Хлопнув его по плечу, я живо воскликнул:

— Милый мой, вы восхитительны! Фараон! Цвет старого Кентукки! Призраки командиров-конфедератов поднимаются из гроба, их тени преследуют вас. Старая Мисси переворачивается в гробу. Давайте выпьем за это, мой молодой и проницательный Ястребиный Коготь. По-хорошему следовало бы выпить мятный джулеп, но, к сожалению, дядюшка Том из Манилы потерял секрет его изготовления. — И я, довольный, расхохотался.

Он с некоторым скепсисом смотрел на мое веселье:

— У него есть все необходимые физические данные. И его не надо учить вежливости.

— Представьте себе его в форме, — продолжал я, давая волю фантазии. — Я вижу его на углу Пятой авеню, где находятся «Арт» и «Бергдорф-Гудмен». Какой транспортный клубок образуется тогда, когда из Уэстчестера на машинах въезжают в Нью-Йорк жены, встречающие своих мужей! Я уверен, на Уолл-стрит будет не менее жарко, чем в тот исторический день 29-го года.

— Есть много людей, которым недостает ума, чтобы закончить колледж. — Его замечание, честно сделанное, имело слабый оттенок желтой зависти. — Дело в том, что они усвоили понятия, соответствующие их воспитанию и классу, поэтому они не в состоянии расслабиться и работать на обычной работе. В этих смешных конторах полно людей, которые были бы более счастливы, если бы работали на бензоколонках.

— Я видел, что многие из них надламывались под гнетом знаний и ума, — согласился я. — Сотни обречены всю жизнь работать в коктейль-барах на Мэдисон-авеню. В Вашингтоне следовало бы создать специальный департамент, который занимался бы проблемами людей, окончивших Принстон. Осмелюсь сказать, Шелби с немалым снисхождением относится к вашей профессии.

Моя проницательность была вознаграждена коротким кивком головы. Мистеру Макферсону не нравился мистер Карпентер, но, как он мне сурово напомнил в прошлый раз, его дело наблюдать, а не оценивать людей, с которыми он сталкивается по своей профессии.

— Единственное, что меня беспокоит, мистер Лайдекер, так это то, что я не могу вспомнить. Я видел раньше лицо этого парня. Но где и когда? Обычно я не запоминаю лиц. Но могу перечислить имена, даты и места, где я их видел. — Он выдвинул челюсть, и губы его решительно сжались.

Я отнесся к этому замечанию терпеливо, но втайне посмеялся, когда он мне рассказывал, на его взгляд объективно, о своем посещении конторы «Роуз, Роу и Сэндерс, консультанты по рекламе». В той атмосфере с горячим кондиционированным воздухом он, должно быть, выглядел таким же чужим, как землепашец в ночном клубе. Он старательно скрывал неодобрение, но высказывать свое мнение было для него так же естественно, как поглощать пищу. Он с утонченной неприязнью описал трех сотрудников рекламной конторы, которые имитировали ужас при мысли о том, что история с убийством станет известной, как только появится на первых газетных полосах. Скорбя по поводу смерти Лоры, ее боссы вполне отдавали себе отчет в рекламной ценности преступления, которое вовсе не бросало тень на их собственную респектабельность.

— Спорим, они уже посовещались и решили, что высококлассное убийство не помешает бизнесу.

— И обсудили, какие щекотливые признания они смогут нашептать за ленчем на ухо перспективным клиентам, — добавил я.

Марк откровенно злился. В его дикой душе не было места уважению к боссам. Его пролетарские представления были столь же неумолимы, как и представления, которые вы обнаружите в высших сферах так называемого Общества. Ему были больше по душе искренняя похвала и скорбь, которые проявляли ее коллеги по работе, чем высокая оценка характера и талантов Лоры ее хозяевами. Всякая хорошенькая девушка, считал он, может понравиться боссу, но пользоваться хорошей репутацией среди коллег по работе — для этого у девушки, которая занималась такой серьезной работой, должна была быть масса настоящих достоинств.