Чтение онлайн

— Мы жили в полумиле друг от друга более трех лет. Наверно, садились в один и тот же автобус, в тот же вагон метро, на улице сотни раз проходили друг мимо друга. За лекарствами она тоже ходила в аптеку Суортса.

— Поразительные совпадения, — заметил я.

Ирония не была замечена. Он сдался.

— Мы, должно быть, часто проходили друг мимо друга по улице.

Таково было то слабое утешение, которое он находил на фоне всех мрачных фактов. Именно тогда-то я и решил написать об этом несостоявшемся романе, таком хрупком и таком типичном для Нью-Йорка. Прекрасная история в духе О’Генри. Я даже мог себе представить, как, работая над ней, старый Сидней Портер содрогается от приступа кашля.

— Прекрасные ножки, — негромко пробормотал он. — Первое, на что я смотрю, это на ножки. Прекрасные.

Музыку выключили, большинство посетителей покинули сад. Мимо нашего столика прошла пара. У девушки, как я заметил, были красивые ноги. Марк не повернул головы. В это короткое мгновение он мысленно представлял себе встречу в аптеке Суортса. Он покупал табак для трубки, она опускала десятицентовую монету в автомат, продающий почтовые марки. Она могла бы уронить кошелек. Или, может быть, в глаз ее попала соринка. Она бы произнесла одно только слово «спасибо», но для него сладко зазвенели бы звуки колокольчиков и божественных арф, они слились бы в единый мощный поток. Взгляд на ее ножки, обмен взглядами — и все было бы так же просто, как у Чарлза Бойера и Маргарет Салливен.

— Вы когда-нибудь читали мой рассказ о Конраде [9] ? — спросил я.

Мой вопрос прервал его юношеские мечтания. Он посмотрел на меня несчастными глазами.

— Это легенда, которую рассказывали примерно семьдесят пять лет назад в Филадельфии, распивая за столом портвейн и покуривая сигару, — легенда, которую шепотом и в более мягких тонах передавали друг другу женщины, сидя за вышиванием или макраме. В последнее время эту историю приписывают мне, но я не ставлю ее себе в заслугу. Это история, достоверность которой подкрепляется ее воздействием на скучных людей, известных своей честностью и отсутствием фантазии. Я имею в виду секту меннонитов из Пенсильвании.

Конрад был одним из них. Рослый, грубый парень, более пригодный для того, чтобы разводить брюкву, чем предаваться суеверным фантазиям. Однажды, работая в поле, он услышал на дороге сильный шум. С мотыгой в руке он побежал к тому месту, откуда доносился звук. Телега столкнулась с элегантной коляской. К своему удивлению, Конрад обнаружил, что вместо мотыги он держит в объятиях женщину.

Среди меннонитов, которые хвастались тем, что их простота всем известна, пуговицы считались неподобающим украшением. К тому времени своей жизни Конрад видел только девушек в выцветших хлопчатобумажных одеждах, крепко стянутых на груди булавкой, чьи волосы, похожие на проволочки, заплетались в косички и свисали с висков. На Конраде была синяя рабочая блуза, плотно закрытая до подбородка, у него были тонкие бакенбарды, при этом растительность напоминала обезьяний мех. И это среди его народа считалось признаком благочестия.

Повреждение, причиненное экипажу дамы, было устранено быстрее, чем были залечены раны, нанесенные прямо в сердце Конрада. Он уже с открытыми глазами мог представить себе это видение в образе женского создания с напудренным лицом, прекрасными губами, озорными глазами, черными, как ручка ее зонтика из лилового шелка. С этого дня Конрад не мог больше довольствоваться общением со своими соседками с косичками и своей брюквой. Он должен был найти свою Трою и свою Прекрасную Елену. Он продал ферму, пыльными дорогами направился в Филадельфию и, будучи ловким, как все благочестивые люди, вложил свой небольшой капитал в прибыльное дело, владелец которого выразил желание научить его торговать.

Без денег, без доступа в общество, в котором вращалось это элегантное создание, Конрад на самом деле находился не ближе к ней, чем если бы он обитал в Ливане. Но его вера не иссякла. Подобно тому, как он верил в зло и грех, он был уверен, что снова будет держать ее в своих объятиях.

И чудо свершилось. Прошло не так уж много лет, он еще не был слишком стар, чтобы познать радость исполнения своих желаний, и он обнимал ее, и сердце его так сильно стучало в груди, что он, казалось, мог оживить все вокруг себя. И вновь, как тогда, когда тем жарким полуднем он держал ее в своих объятиях, ее веки, подобно занавесу, открывали для него те темные глаза…

— Как это ему удалось? — спросил Марк. — Как он с ней познакомился?

Я не заметил, что он меня прервал.

— Она никогда не казалась такой красивой, как сейчас, и хотя имя ее нашептывали в городе и репутация у нее была отвратительная, он никогда не видел такой чистоты, запечатленной на ее мраморном лбу, и такой строгости, как в ее неподвижно сомкнутых губах. Простим Конраду его смущение. В такие моменты мужской ум отличается большой логикой. Леди была одета во все белое, начиная с кончиков атласных туфелек и кончая цветами, венчающими ее темноволосую голову. И лиловые тени в саване…

На этом слове Марк отпрянул.

Я простодушно уставился на него:

— Саван. В те времена был такой обычай.

— Она что, была мертва? — спросил он, медленно произнося каждое слово, как будто оно источало яд.

— Я, наверно, забыл сказать, что он пошел в ученье к одному предпринимателю. Врач объявил, что она мертва, до того, как Конрада пустили в помещение, затем он…

Глаза Марка потемнели и, казалось, пылали на белом застывшем лице. Губы кривились, как будто он съел горький отравленный плод.

— Я не знаю, достоверна ли эта история, — сказал я, ощущая его беспокойство и торопясь дойти до морали, — но, раз Конрад был родом из народа, который никогда не поощрял фантазий, ему нельзя было не доверять. Он вернулся в Ливан, и люди говорили, что женщины навсегда перестали для него существовать. Если бы он познал, а затем потерял живую любовь, на него никогда бы не произвел такое впечатление этот краткий экскурс в некрофилию.

Гром загремел ближе. Небо стало желтоватого цвета. Когда мы покидали сад, я осторожно дотронулся до его рукава.

— Скажите, Макферсон, сколько вы готовы заплатить за портрет?

Он посмотрел на меня мрачно и недоброжелательно:

— А вы, Лайдекер, до убийства Лоры ходили каждый вечер мимо ее дома, или это стало вашей привычкой после ее смерти?

Над нами прогремел гром. Приближалась гроза.

Когда Уолдо Лайдекер узнал, что произошло после нашего ужина в среду вечером в ресторане Монтаньино, он утратил способность писать что-либо о деле Лоры Хант. Прозаический стиль повествования был для него потерян.

Все изложенное выше он написал между десятью часами вечера в среду и четырьмя часами дня в четверг, с перерывом лишь на пятичасовой сон, кварту черного кофе и три обильных приема пищи для поддержания сил. Полагаю, он намеревался согласовать свое повествование с одним из типичных для Лайдекера последних абзацев, в которых сквозь слезы всегда светится прекрасная улыбка.

Я продолжаю историю. В моем стиле не будет гладкого профессионализма, который, как он бы сказал, отличает прозу Уолдо Лайдекера. Да поможет Бог всем нам, если мы стремимся писать, соблюдая стиль. Но раз в жизни, поскольку это при всех обстоятельствах неофициально, я намереваюсь отбросить стенографический стиль сыскного бюро и высказать несколько собственных суждений. Это мой первый опыт обращения к тем гражданам, снимки которых появляются в газетах в разделе светской хроники. Даже по профессиональным делам я никогда не бывал в ночном клубе, где кресла покрыты леопардовыми шкурами. Когда эти люди хотят нанести друг другу оскорбление, они говорят «дорогой», а когда выражают симпатию, то бросаются словами, которые никогда не употребил бы даже судебный пристав с Джефферсон-маркет по отношению к своднику. Бедняки, воспитанные в условиях, когда каждую субботу вечером они слышат сквернословие, более осторожны в выражениях, чем хорошо воспитанные хлыщи. Я знаю столько же слов, состоящих из четырех букв, как и всякий другой, и употребляю их, когда мне хочется. Но не с дамами. И не в письменной речи. Чтобы человеку научиться писать на бумаге то, что он привык писать на заборе, необходимо окончить колледж.