Чтение онлайн

После этого каждый день приносил известия одно тревожнее другого, вести о насилии над лицами командного состава все учащались, да и не мудрено, т. к. большинство приказов, которые получались в то время, были проникнуты надавливанием на командный состав и на офицеров, положение последних становилась прямо трагичным. Жаль было их страшно. Я старался всеми силами их поддержать нравственно, входя в их положение, и мне удалось сохранить равновесие – ни одного эксцесса, насилия по отношению к офицерству у меня в корпусе не было. Я продолжал посещать окопы и тыловые учреждения, обревизовав уже в ноябре, когда развал вокруг был полный, корпусную хлебопекарню.

8 ноября ввиду катастрофического положения по части продовольствия я созвал у себя совещание, на которое пригласил всех начальников дивизий, интендантов и членов президиума корпусного комитета. Накануне этого дня прибыл ко мне комиссар, назначенный в мой корпус, до этого времени у меня такового не было и все распоряжения я отдавал самостоятельно. Комиссар этот был солдат из тыла, большевик, но очень скромный, чувствовал себя он как-то очень неловко, т. к. абсолютно ничего не знал и не понимал, ни по фронтовой, ни по хозяйственной части. Его роль на совещании была весьма плачевная, он растерянно смотрел, когда я обращался к нему, испрашивая его согласия на то или иное решение.

Пробыл он у нас три дня и уехал, и я его больше не видал. На совещании раскрылась ужасающая картина, как в продовольственном отношении, так и по вопросу снабжения теплыми вещами и одеждой.

Было оглашено полученное накануне известие, что на прибытие теплых вещей рассчитывать нельзя, т. к. в Москве весь склад, предназначенный для отправки на фронт, разграблен, а также разграблены по пути следования и все вагоны с теплыми вещами, уже отправленные в действующую армию. Положение было трагическое, т. к. люди мерзли, погода была адская. С продовольствием тоже было не ладно, с тыла ничего не поступало, запасы истощались, только снарядов было полное изобилие, а их уже было не нужно, всюду несся клич «долой войну», «скорее мир». На совещании были разработаны все меры, чтобы как-нибудь справиться с надвигающимся голодом, и надо отдать справедливость корпусному интенданту – достойному всякого уважения полковнику Шестакову, благодаря ему нам удалось выйти из ужасающего положения с честью и до голода у нас не дошло.

Но до чего я измучился за это время. Вспоминая сейчас эти дни, я не понимаю, как я только все это вынес. Правда, вся эта передряга сильно отозвалась на моем здоровье, так что ряд сердечных припадков заставили меня обратиться к консилиуму врачей, которые нашли мое сердце в очень плохом состоянии, настаивая на моем скорейшем отъезде на Кавказ для лечения. Но как оставить в такую минуту корпус, не поддержать его, покинуть, когда я чувствовал, что приношу еще какую-то пользу, что мое влияние еще не потеряно, что со мной еще считаются. И действительно, на позиции у меня еще был порядок, да и в резервах было сравнительно прилично, так что еще 9 и 10 ноября я мог совершенно сознательно отдать по корпусу два нижеследующих приказа:

Эти были мои последние приказы. На другой день распространились слухи, что генерал Духонин смещен с должности Верховного главнокомандующего и на его место назначен прапорщик Крыленко, а затем пришли и газеты, подтвердившие эти слухи и известив нас о начатии мирных переговоров.

На другой день получения этих вестей мне предстояло явиться в полковую избирательную комиссию по выборам в Учредительное собрание подать свой голос, вернее, записку с напечатанным на ней списком. Таких списков было у нас на фронте 12, каждый от имени какой-нибудь партии. Но к вечеру этого дня пришло распоряжение отложить выборы до 22-го ноября.

Известие о смещении Духонина дало повод фронтовому комитету г. Минска [834] сместить Балуева, а на его место главнокомандующим назначить подполковника Каменщикова [835] – офицера 12-го Туркестанского полка моего корпуса.

Балуев отказался сдать ему должность и был арестован домашним арестом. Начальник штаба отказался подчиниться Каменщикову и объявил о вступлении своем в должность главнокомандующего на основании положения о полевом управлении войск в военное время, в виду ареста Балуева. Таким образом в Минске явилось два главнокомандующих – оба издавали приказы. Кто слушал кого – неизвестно.

Я исполнял распоряжения начальника штаба, т. к. Каменщиков являлся для меня самозванцем. Фронтовому комитету не было предоставлено права смещать и назначать главнокомандующих. Кроме того, я знал хорошо Каменщикова по своему корпусу – это был человек совершенно невменяемый, он психически был расстроен и поднимался вопрос об освидетельствовании его умственных способностей. Происходила полная неразбериха.

Вскоре в Минск с фронта, по своей инициативе, прибыла польская дивизия [836] и освободила Балуева из-под ареста. При таких условиях приходилось командовать корпусом. В Ставке продолжал распоряжаться Духонин. Положение становилось невозможным, и хотя у меня и было уже разрешение на семинедельный отпуск для лечения на Кавказе, но я медлил, мне не хотелось покидать корпус, я решил выехать в отпуск после того, что выполню свой гражданский долг и подам свой голос по выборам в Учредительное Собрание, выборы были назначены на 22 ноября.

Как все это было тяжело! Как тяжело было видеть, какими гигантскими шагами все идет к произволу. С корпусным комитетом у меня отношения тоже наладились. Председателем был большевик, но, благодаря своему уму и уравновешенности, он не делал никаких нелепостей, с ним было легко сговориться и он, по отношению меня, был корректен.

С 14-го ноября я фактически перестал командовать корпусом, перестал ездить по частям своего корпуса, т. к. это уже было бесполезно, я не мог отдать ни одного приказания, не зная, будет ли оно в соответствии с новыми взглядами, не последует ли свыше противоположное распоряжение.

Я сидел у себя дома, получая телеграммы донесений, которые, если требовали распоряжения, сообщал в комитет, который фактически и ведал всеми делами; моя роль ограничивалась резолюциями на текущих бумагах и подписыванием приказов, вел я жизнь непривычную для меня: вставал в 9 часов, два раза в неделю продолжал принимать доклады начальников отдельных частей корпуса; в 1 час обедал с чинами штаба, потом сидел дома, читал, раскладывал пасьянс, в 8 часов ужинал, затем принимал доклады, вернее, беседовал и отводил душу с начальником штаба, опять садился за пасьянс и в 12 ночи ложился спать.