Чтение онлайн

Так каждый день. Иногда, чтобы развлечься, ходил с начальником штаба в кофейню в местечко Мир, где давали очень вкусный кофе по-варшавски с чудным домашним куличом. Кофейня эта была очень чистая, опрятная, хозяева – поляки, очень милые люди; выезжал очень редко в полки, было тяжело ездить, смотреть на разруху и не иметь возможности ничего улучшить, было нестерпимо. Порядок, конечно сравнительный, на позиции до самого моего отъезда поддерживался благодаря преданным делу членам оперативно-контрольной комиссии [837] , с которыми я и имел больше всего дела. Это были очень дельные достойные люди, и у меня с ними сложились самые лучшие отношения. Благодаря им у меня на позиции службу несли исправно, и когда рядом, в Гренадерском и 3-м армейском корпусах, были уже выкинуты белые флаги и заключено было перемирие [838] , мой корпус продолжал воевать, высылая и разведки и обстреливая немецкие позиции, т. к. кроме слухов о будто бы заключенном перемирии никаких других распоряжений свыше не было.

Так шли дни за днями, я ждал 22 ноября, чтобы уехать. Совершенно неожиданно 18 числа ко мне явился один из членов корпусного комитета, фельдфебель саперного батальона, человек весьма доброжелательный, старый кадровый солдат и, узнав, что я назначил свой отъезд на 22, стал меня просить ускорить свой отъезд, прямо чуть ли не умолял меня уехать на другой же день, говоря, что в воздухе нехорошо, чувствуется что-то тревожное и раз у меня имеется отпуск, он советует не задерживаться.

Переговорив с начальником штаба, я пришел к заключению, что откладывать отъезд мне не имеет смысла и лучше мне уехать, не дожидаясь момента, когда роль моя как командира корпуса сведется на нет и когда я обращусь из начальника в подневольного и мне придется исполнять распоряжения, не согласные с моей совестью. Решил не рисковать и пожертвовать выборами в Учредительное собрание и уехать на следующий же день. Вызвав начальника 7-й Сибирской дивизии, как старшего, в штаб, я предложил ему вступить во временное командование корпусом.

Вечером за ужином я объявил всем офицерам штаба о своем отъезде на следующий день, зашел в корпусный комитет проститься с председателем и членами оперативно-контрольной комиссии.

На другое утро приехал генерал Вивьен де Шатобрен, я ему дал руководящие указания, ознакомил его с положением дел и предложил ему вступить во временное командование корпусом, подписав по сему поводу соответствующий приказ. Затем я донес командующему армией о своём отъезде в отпуск. По телефону я простился с начальниками дивизий и начальниками отдельных частей, поблагодарил очень командиров артиллерийских бригад за отличное несение службы в батареях, в 1 час дня обедал в штабной столовой, собрались все начальники учреждений штаба корпуса.

Очень трогательно все отнеслись ко мне, пили за мое благополучное путешествие, за возвращение при лучших обстоятельствах. Конечно, все, и я, думали, что мы прощаемся совсем, что больше мы не увидимся, все вещи свои, имущество и вестовых я оставил в штабе на попечении комитета, с его разрешения. После обеда мы снялись группой, я простился со всеми.

На душе было грустно, тяжело было покидать всех их, преданных мне и дорогих моих сотрудников, оставлять их как бы на произвол судьбы, что-то каждого из них ждало? Невольно приходила мысль. Простившись со всеми и напутствуемый всеми чинами штаба и команды и некоторыми членами комитета, я сел в автомобиль. Грустно очень было уезжать, но на душе было спокойно от сознания, что штаб я оставлял нетронутым разрухой, он был цел в полном своем составе. Когда автомобиль выехал за ворота имения, послышалась орудийная стрельба – это мои верные артиллеристы твердо защищали свою позицию и как бы говорили мне на прощание, чтобы я был за них спокоен, что они выполнят свой долг до конца.

До Минска меня сопровождал мой адъютант штабс-капитан Калькус. В Минске я переночевал у знакомого мне полковника Пархомова [839] , а в 12 часов дня 20-го со скорым выехал на Петроград.

Очутился в одном вагоне с Суворовым – оказалось, что и он также ехал в отпуск, с ним был и генерал Чермоев [840] из Гренадерского корпуса. Очень приятно и радостно было их встретить, отлично мы доехали до Орши. Подъезжая к этой узловой станции, где нам предстояло пересесть на петроградский из Могилева поезд, мы обратили внимание на царившее на станционной платформе необычное оживление. Выйдя из вагона, я узнал от начальника станции, что несколько минут перед тем, мимо Орши по направлению к Могилеву, прошел специальный поезд с новым Верховным главнокомандующим Крыленко и чинами его штаба и два броневых поезда, с войсками, что все пути заняты и неизвестно, придет ли вообще в этот день скорый поезд Киев-Петроград, т. к. он задержан в Могилеве.

Положение было из неприятных, удовольствия просидеть в Орше на станции, быть может, сутки, не было никакого и мы пожалели, что вылезли из вагона, лучше было бы проехать прямо на Москву и оттуда в Петроград. Втроем прошли мы на вокзал и уселись в буфет, заказав себе обед. В ожидании обеда наше внимание было привлечено небольшой группой военных, окруженных конвоирами, всмотревшись я узнал среди арестованных генералов Буйвида (бывший у меня бригадным в 15-й дивизии и заместивший меня, когда я получил корпус) и Бонч-Богдановского, одного из корпусных командиров или начальников дивизии. Я был страшно изумлен, увидев Буйвида – оказалось, что 15-я Сибирская дивизия, мое детище, которую я сформировал и которой так благополучно прокомандовал почти год, вскоре после моего отъезда подверглась общей участи и стала разваливаться, причем один из полков ее, 60-й Сибирский, который меня так трогательно провожал, самовольно ушел с фронта для укрепления революции в тылу, а когда Буйвид стал принимать меры к водворению его, то был арестован дивизионным комитетом и препровожден в Минск, откуда фронтовой комитет отправил его в Петроград в распоряжение Смольного, т. е. центральной власти. Бонч-Богдановский тоже был арестован своим комитетом. И вот они в ожидании того же поезда на Петроград сидели в буфете со своими конвоирами.

Пообедав, я пошел к начальнику станции узнать, нет ли известий на счет поезда, застал его бледным, как полотно – он только что отошел от телефона, говорил с Могилевым, и был до того расстроен, что с трудом переводил дух, не мог в течение нескольких минут совсем говорить. Отведя в сторону, он только сказал: «Какой ужас, какой ужас, они убили Духонина, и какое надругательство над трупом, какое зверство!» Про поезд он ничего узнать не мог.

Через некоторое время этот же начальник станции отыскал меня и сказал, что на станции стоит салон-вагон начальника Либаво-Роменской ж.д., который идет на Петроград, и он предлагает мне перейти к нему и, устроившись в его вагоне, дожидаться поезда. «Идите в вагон к нему, – прибавил он, – не оставайтесь на станции, здесь слишком на вас обращают внимание, теперь такое время, идите скорее». Я сказал, что я не один, со мной Суворов и Чермоев. «Идите все, но только скорее, не оставайтесь здесь», – ответил мне этот добрейший достойнейший начальник станции, желавший меня спасти от неприятностей.

Я отыскал своих спутников и мы прошли через запасные пути и вошли в указанный вагон, в котором нас любезно и гостеприимно встретил начальник Либаво-Роменской ж.д. – фамилии сейчас не помню. Подали чай, мы уселись мирно в салоне, но мысли наши были полны этой драмой, происшедшей только что в Могилеве. Подробностей мы никаких не знали, только то немногое, что передал мне начальник станции со слов начальника станции Могилева, сказанных по телефону.

Как только мы уселись, не успели и допить чаю, как недалеко от нас на путях остановился воинский поезд – все вагоны были разукрашены еловыми ветвями, гирляндами, красными флагами, солдаты, среди коих было много матросов, пели какие-то революционные песни и, как мне показалось, четверть из них, по крайней мере, были выпивши, держали себя с особенным ухарством, разнузданностью, впечатление жуткое и отталкивающее.

Поезд простоял недолго, отошел по направлению к Могилеву.

Вслед за тем на тех же путях остановился специальный поезд-локомотив, тендер, багажный вагон и с иголочки новенький блестящий салон-вагон, сиявший огнями, но без всяких внешних украшений. Не прошло и четверги часа после остановки этого поезда, как в вагон, в котором мы сидели, вошел небольшого роста военный в хаки, но без погон (тогда еще военные носили погоны), три звездочки – чин поручика – прикреплены были на воротнике. Одет он был чисто, даже элегантно, видом был похож на кадрового офицера, но совсем мальчик. С ним вошло еще два солдата.

Подойдя к нам, он спросил наши документы. Мы предъявили отпускные билеты, долго и внимательно все трое просмотрели их, после чего этот юноша заявил не без апломба: «Вы, – указывая на меня и Чермоева, – отправитесь в Смольный в Военно-революционный комитет Петрограда, а Вы, – поворачиваясь к Суворову, – поедете со мной в Могилев к Верховному главнокомандующему». Суворов взмолился: «Уже разрешите и мне в Смольный, мне Могилев совсем не по дороге, за что Вы делаете такую разницу, нет уж, позвольте нам вместе». «Ну хорошо, – сказал юноша, оказавшийся адъютантом Крыленко, и прибавил: – Я сегодня же поеду обратно в Петроград и застану вас всех еще в Смольном».

После этого они ушли, а в вагон начальника Либаво-Роменской ж.д. привели Буйвида и Бонч-Богдановского с конвоирами, которым было поручено также доставить в Смольный и нас.

Таким образом, вагон бедного начальника Либаво-Роменской ж.д. обратили в арестантский, отобрав салон для арестованных генералов с конвоирами, нам троим отведя большое купе, так что хозяину вагона осталось только маленькое купе. Мой вестовой – верный мой слуга Маров [841] поместился с проводником.