Чтение онлайн

ю

Бабушкин

дальнейших недоразумений он считает нужным предупредить рабочих, что более беспокойные из их среды будут немедленно же удалены с завода, если только рабочие не перестанут настаивать на своих требованиях. Тогда рабочие настоятельно потребовали вызова фабричного инспектора, как это обещал им Оке.

На этот раз инспектор уже не заставил себя долго ждать, и явился не один, а вместе с главным фабричным инспектором, г. Фейниным и в сопровождении Окса. Оба инспектора сначала старались убедить рабочих отказаться от своих «незаконных» требований, слушаться заводской администрации, которая «желает им добра»; потом напомнили рабочим о наказании, которое грозит им, как бунтовщикам. Но рабочие продолжали «упорствовать». Тогда инспектора предложили им выбрать депутатов, надеясь, что вкрадчивыми речами и обещаниями им удастся склонить депутатов на уступки. Расчет инспекторов однако не оправдался. Депутаты не поддались ни на ласковые обещания, ни на угрозы; «рабочие,, избравшие нас, твердили они, не давали нам полномочия отказываться от выставленных ими требований». Инспектора вынуждены были уступить и обещать рабочим изменить правила внутреннего распорядка на заводе, сообразно с их требованиями. Рабочие возобновили работы. Белоножкин же стал подыскивать случая рассчитать депутатов. Один из депутатов был уволен с завода в конце апреля за то, что он был, по словам Белоножкина, подстрекателем во время мартовской стачки, «и остальные депутаты,—прибавил при этом Белоножкин, — будут тоже рассчитаны».

Возмущенные этим поступком Белоножкина, рабочие собрались 1-го мая возле конторы и потребовали обратного приема незаконно рассчитанного депутата-рабочего. Белоножкин вышел к рабочим в сопровождении полицейского надзирателя, старательно его охранявшего, и произнес «пламенную» речь следующего содержания: «Господа, чего хотите от меня? Сколько раз вы уже собирались здесь и требовали невозможного. Вы знаете, что я желаю вам только добра, что я все готов сделать для вас... но теперь вы требуете невозможного... Скоро-скоро я оставлю вас, и вы будете жалеть своего доброго начальника... Если бы мне не жалко было вас, то я бы сейчас же оставил вас»... Мастеровым оставалось только поблагодарить г-на Белоножкина за его доброе намерение оставить их, что они тотчас же и сделали. Кто-то из присутствующих накинул Белоножкину мешок на голову... Надзиратель бросился в толпу... Рабочие заволновались, повалили Белоножкина и побили... Белоножкин вырвался и убежал в контору, а рабочие отправились на завод продолжать работы. Но работали они недолго. Послышался гудок о прекращении работ (гудок был дан не во время) и рабочие разошлись. В 4 часа гудок опять звал рабочих на работу. Оказалось, что приехал судебный следователь... 2, 3 и 4 мая завод стоял. 5-го рабочие вышли на работу, а начальство в это время припрятало солдат в одном сарае... В ночь с 4 на 5-е мая были аресты по квартирам. 5-го приглашали рабочих в контору и там их арестовывали. Всего арестовано было 10 человек.

Рабочий.

На вагоностроительном заводе (за городом) рабочие явились к начальнику мастерских и потребовали повышения платы. Начальник посоветовал им выбрать депутатов. Выбрали 6 человек — их арестовали. Это всех возмутило. Рабочие встретили помощника директора и спросили его, за что пострадали выбранные рабочие. Тот в ответ стал им грозить. Тогда рабочие накинули ему на голову мешок, вывезли на тачке и поколотили.

Несколько человек были по этому делу привлечены к суду, но, за отсутствием улик, всех их от наказания освободили.

Повышения заработной платы рабочие не добились, но добились окончания работы по субботам в 2 часа.

(„Рабочее дело" № 1—апрель 1899 г., Женева. Орган Союза Русских Соц,-Демократов).

Орехово-Зуево (местечко Никольское). Раньше, чем приступить к описанию больничных порядков у Саввы Морозова, считаю нужным сказать несколько слов, характеризующих местное положение. Для нас, орехово-зуевских рабочих, небезынтересно познакомить через рабочую газету «Искра» как своих рабочих, так и рабочих других городов и других профессий с нашими иногда чудовищными порядками. Не говоря уже о том, что всякий сознательный рабочий должен интересоваться рабочим вопросом, но есть много людей, которые сами не рабочие, а все же интересуются этим вопросом и сочувствуют классовому рабочему движению... Как бы ни держали нас в невежестве своими хитросплетенными софизмами пресловутые попы, идущие рука об руку с капиталистами и властями русского правительства — рабочие все же видят свое жалкое рабское положение.

В местечке Никольском работает до 25 тысяч человек у двух фабрикантов, Викулы и Саввы Морозовых, а все население Орехова состоит из 40 тысяч человек, живущих на расстоянии девяти квадратных верст. И при таком количестве и такой скученности населения рабочее движение, тем не менее, очень тихое и сонное; эта сонность происходит, главным образом, от полной умственной голодовки. У нас нет литературы, которая встречается в столицах и других больших городах, к нам не попадают и рабочие из таких городов и, благодаря этому, мы не знаем, где и как ведется дело. Взяться же самим у нас не хватает смелости и отчасти знания. Вот образчик наших порядков и нашего материального положения, который мы приводим без всяких преувеличений и в полном согласии с фактами.

У нас есть две больницы: одна Викулы, другая Саввы Морозова. Постараюсь описать больницу для рабочих Саввы Морозова. Больница находится около чугуно-литейного завода (завод служит для фабрики) и жилых рабочих помещений (казарм). Место вредное и для жилых помещений, а для больницы тем более. Морозов сдал свою больницу за известную сумму одному эскулапу, доктору Базелевичу, С больными доктор Базелевич обращается как настоящий живодер. Труды его даром не пропадают,—он отлично умеет сдирать шкуру с изнеможенных рабочих. Чаю и сахару больным не полагается, а есть только кипяток и тот только до шести часов вечера. Пища очень скверная и то не в достаточном количестве. К ужину подают кислые щи или другую-такую же похлебку. Больные голодают в буквальном смысле слова. Только те и сыты, которых навещают родные и знакомые. В виду полуголодного содержания больных Базелевич не возбраняет приносить в больницу все, а потому родные несут и кислую капусту, и селедки, и хлеб, и квас, — одним словом, все, что есть. Кормят больных по несколько (4—5) человек из одной посуды зараз. Белье содержится очень грязно и всегда можно заметить на простынях и наволочках очень сомнительные пятна. Вот как рассказывает один рабочий о своем посещении: «Раз я пришел в числе посетителей в больницу. Подходя к знакомому, я обратил внимание на рядом лежащего больного. Это был молодой человек в длинной грязной рубахе, в коротких грязных кальсонах и разных чулках (один белый, другой красный). Больной страдал ногами. Когда я беседовал, то молодой человек жадным, измученным взглядом смотрел на меня и, наконец, произнес: ради христа, дай кусочек хлебца, я чуть не умираю с голода, так как меня никто не посещает».

Лечение в больнице возмутительное — одной водой и дешевенькими порошками. Сам Базелевич очень редко принимает больных. Он нанял двух врачей, а сам только следит за выдачей лекарств.

Тут же существует родильный приют, который замечателен своей нелюбовью к пациенткам — больных принимают только дня за два до родов, отговариваясь тем, что они слишком рано приходят есть хозяйские харчи. В январе этого года был такой возмутительный случай: акушерка отослала назад домой беременную женщину. Отойдя немного от больницы, женщина родила на дороге.

Как видите, товарищи, наше положение в больнице у Саввы Морозова не из приятных. Наше здоровье, наши силы превратились в частицу морозовских миллионов. Морозов богатеет, а мы принуждены проводить последние дни жизни, протягивая руку за куском хлеба. Ну, а если мы попадем в богадельню? В следующем письме мы увидим, чего можно ожидать там.

(„Искра” № 4, май 1901 г.).

Из Иваново-Вознесенска сообщают о целом ряде мелких фабричных протестов, которые показывают, что обострение нужды, вызванное кризисом, и ведущаяся местными социал-демократами агитация не проходят бесследно.

После Пасхи 12 рабочих на ткацкой фабрике Зубкова, уволенных за неспокойный нрав, потребовали и добились от фабрики уплаты за две недели, как это требуется законом. Как водится, фабричный инспектор не только не поддержал законное требование рабочих, но и пытался запугать их окриками и бранью. Только настойчивость рабочих, грозивших жалобой на самого инспектора, побудила этого «охранителя закона» исполнить свой долг.

На фабрике Дмитрия Бурылина рабочие отбили попытку фабриканта отнять у них праздник 8-го мая (Ивана Богослова), доселе бывший на этой фабрике нерабочим днем. Там же женщины пытались добиться повышения своей заработной платы, но безуспешно.

На фабрике А. И. Гарелина 4-го июня все рабочие отправились к фабричному инспектору и пред’явили ему требование об удалении надоевшего им табельщика. Требование было пред’явлено настолько энергично, что фабричный инспектор посоветовал управляющему его удовлетворить, что и было в конце концов исполнено.

На чугуно-литейном заводе Калашникова (200 чел.) сокращение расценков привело к уменьшению заработков вдвое. 15-го мая натянутое положение между литейщиками и администрацией завода приняло самый острый характер. Получив месячный расчет, литейщики, в количестве 70 человек, заявили о своем нежелании заключать договор нэ условиях, предлагаемых администрацией завода, и потребовали возвращения к старым условиям — полугодовому найму (вместо месячного) и зимним расценкам. Заводоуправление отказало в требовании литейщиков, угрожая заместить их рабочими из других городов. Литейщики дружно отказались от возобновления найма и отправились к фабричному инспектору просить о посредничестве. Фабричный инспектор отказался от всякого вмешательства в это дело, так как-де хозяин имеет право изменять принятую систему найма и расценки.

Заводоуправление стало вербовать рабочих в Шуе и Москве. Из Москвы выписано было десять рабочих, от которых при найме скрыли, что зовут на места стачечников. Обещан им был хороший заработок: 75—80 руб. и больше в месяц. Но когда москвичи прибыли в Ив.-Вознесенск и увидали, на какую роль их приглашают, они заявили иваново-вознесенцам, что привезены обманом и, если бы знали о стачке, то не приехали бы. «С этого времени между ива-новцами и москвичами установилась полная солидарность, и вскоре же москвичи отправились к фабричному инспектору с жалобой на завод. И хозяева, боясь осложнений, тут же отправили одного из беспокойных литейщиков обратно* в Москву».