Чтение онлайн

У матушки были насельницы - типичные монахини, и каждая из них, оставаясь у нее жить подольше, конечно, старалась как можно больше ей угодить. Поэтому между ними было соревнование, с моей точки зрения - не совсем доброкачественное. Например, приказание: "Ставьте самовар!" Матушка требовала, чтобы все делалось как можно скорей, а это было довольно трудно: время военное - ни электричества, ни керосина. Вставали рано, до рассвета, и чтобы приготовить пищу, пользовались огарками церковных свечей. И вот, чтобы как можно скорее исполнить приказание матушки, у каждой был свой тайник (его называли "похоронка"), где было спрятано все необходимое для растопки березовая кора, щепки, спички и т.п. В этом отношении горбатенькая Раечка, которая постоянно жила с матушкой, была особенно ловка. Однажды я приехала туда пожить на две недели. Приехала с большой радостью, с готовностью хотя бы на эти две недели глубже войти в монашескую жизнь. Быт матушки совершенно сбил меня с толку.

В первые дни я ничего не знала о тайниках, и когда мне приходилось поставить самовар, я бросалась - и не могла найти ничего. Например, с трудом нахожу трубу для самовара, прижимаю ее к себе, чтобы кто-то не выхватил, а в это время пропали спички или кусочек коры. В общем, я была в ужасном положении, и если бы не Раечка, мне пришлось бы очень плохо. Но, к счастью, Раечка взяла меня под свое покровительство: показала мне свой "тайник", где лежало все необходимое, и я кое-как справлялась.

В этом быту случалось и много смешного. Однажды матушка сказала мне: "Вымой и свари макароны!" Сказала она это машинально. Но я уже сознавала всю важность для меня послушания, послушания без рассуждений. Из жития святых я знала, как святой Иоанн Дамаскин по послушанию сажал капусту вверх корешками. И вот, по его примеру я решила поступить так же. Я знала, конечно, что макароны не моют. И все-таки я их старательно вымыла, сварила, и у меня получился большой скользкий комок. Кушанье было испорчено, и матушка так выразительно взглянула на меня, что я явно услышала ее мысль: "Что ж с этой дуры образованной спрашивать? Что они в этом понимают?" Но я-то все понимала и поступила так сознательно. За этими, как будто нелепыми, приказаниями скрывается глубина делания, или исполнения, послушания на практике. Я думаю, что слепое послушание нужно как тренировка для отказа от себя - отказа от своего ума и своей воли.

За две недели я получила у матушки очень много. И все эти наивные и невинные хитрости и такие смешные несогласия, когда они старались "подсидеть" друг друга, чтобы занять первое место около матушки, были очень несерьезными, детскими и порой смешными. У Раечки было большое чувство юмора, и, бывало, мы сядем где-нибудь в уголке и смеемся. И действительно смешно: вот две старые монахини ссорятся. Матушка выходит и говорит: "Кланяйтесь сейчас же друг другу и просите прощения! Чтобы этого не было!" И вот они начинают кланяться и говорить: "Прости меня Христа ради" Прости меня Христа ради"", а сами одна другой показывают кулак и говорят: "Озорница" Озорница"" Потом опять: "Прости меня Христа ради"" Ну как тут не посмеяться? Конечно же, смеешься от души.

Меня они тоже старались подвести под гнев матушки. Вот одна говорит: "Матушка, а ведь у нее собака" она ее в дом-то пускает. Собака-то у нее какой породы? Бородатая" А она ее в кресло сажает, как человека, и потом эта собака-то ей тарелки подает, матушка". Матушка всплескивает руками и начинает смеяться: "Вот дура-то, - говорит матушка, - вот дура-то!" И смеется. И мне никакого замечания за это не делает. Широта у нее была очень большая.

Иногда матушка бывала вспыльчива и горяча. И тогда она говорила нам: "Никуда вы не годитесь! А все-таки в ад вы не попадете. Бесы-то готовы вас тащить в ад, таких негодниц. А Божия Матерь скажет: "Не трог! Они точно свиньи, но они - Мои свиньи. Не трог!"" В ад вы не попадете - Божия Матерь не допустит".

Матушка была полна юмора, бытового, простонародного юмора, сочного и здорового. И при том она немного юродствовала - это был ее стиль, ее способ общения с людьми.

Иногда, бывало, придешь к матушке и начинаешь жаловаться: "Матушка, я больше не могу так жить" мне это трудно" мне это не под силу"". Матушка слушает с сочувствием и потом говорит: "Ну, ничего, ничего! Вот я ей (Марен) скажу, я ей сейчас вихор завью!" Как будто такой барыне, как Марен, можно было "завить вихор"! Впрочем, матушка могла "завить вихор" любому человеку. Когда Марен приезжает с подобными жалобами на меня, то она говорит то же самое ей: "Не беспокойся" вот я ей ужо завью" Я ей скажу"" Вот такой был метод.

Существовал еще один метод "воспитания" у нашей матушки, в котором я принимала участие. Бывало, приедет к нам какая-нибудь гостья из "благородных". Матушка зовет меня и говорит: "Вот, я сейчас тебя позову и буду ругать. А ты знай - это я не тебя ругаю, а ее - пусть слушает. А то она тоже деликатная, ей прямо сказать нельзя - не понесет. А ты кланяйся и говори: "Простите, матушка", а сама будь спокойна - это я не тебя, а ее ругаю".

Иногда я говорила: "Матушка, я не успеваю" У меня не хватает сил"" Она всегда отвечала мне с улыбкой: "А я и не хочу, чтобы ты успевала" чтоб ты не думала, что можешь справиться". Вот-вот, не успевай, а все-таки надо""

Я сама уехала от Марен в Москву, без благословения матушки. Когда ей дали об этом знать, она, к большому удивлению всех, приняла это событие совершенно спокойно и сказала: "Ну что ж, в Москву? Ничего, ничего. Пусть поживет в Москве". И больше матушка это событие не обсуждала.

Мы считались с Раечкой подругами, и когда я приезжала, матушка кричала: "Райка! Встречай скорей - сестренка приехала!"

Матушка была широкий, глубокий, очень духовный человек. Она была прозорливая. Я отлично чувствовала мистичность матушки.

В самом начале моей жизни с матушкой я рассказала ей о святой Терезе и попросила: "Матушка, благословите меня поехать в воскресенье в католическую церковь" (мы тогда в наши храмы еще не ходили, потому что были в "Катакомбной церкви"). Она выслушала меня с некоторым недоумением и спросила:

– В католическую? Да кто они такие, католики-то?

– Матушка, - говорю я, - да это же христиане.

– Христиане?
– с сомнением спросила она.
– А что же, они в Бога веруют?

– Ну конечно же, матушка, веруют.

– Что же, у них и Божия Матерь есть? Ну-ну" - сказала матушка.

Помолчав, она сказала:

– Хорошо, поезжай. Только положи 25 поклонов до и после, когда вернешься. 25 поклонов земных.

– Хорошо, матушка. Благословите.

Поехала" Через месяц-полтора я опять прошу, а она говорит: "Хорошо, только 50 поклонов до и после".
– "Хорошо, матушка". В следующий раз: "100 до и 100 после". Тут я почувствовала, что мне это не под силу: сердце заходится, а ведь нужно до поезда положить сотню земных и к поезду поспеть, а потом ехать, а потом - обратно. Попробовала я - и вернулась: еле дышу. Еще в следующий раз попросила. "Хорошо, - говорит, - 300 до и 300 после".
– "Ну, - говорю, - матушка, я же не могу".
– "А не можешь, - отвечает, - ну, тогда и не поезжай". И на этом прекратились мои посещения костела.

В 51-м году мы с Марен переехали с Правды на 43-й километр, но дом еще не был готов, и мы поселились у наших соседей по участку. Это были старинные друзья Марен. Матушка принимала живейшее участие в нашем строительстве, и мы ничего не делали без ее благословения. Наши друзья когда-то были близки с игуменьей Серафимо-Знаменского скита - матушкой Фамарью. И когда она умерла, они приютили двух ее инокинь, отдав им одну комнату в своем доме. Их комнатка, которая была предназначена для них с самого начала, была заставлена большими и маленькими иконами. Эти иконы они вывезли из своего скита после того, как его разогнали и окончательно закрыли. Там была одна, которая мне особенно нравилась, - образ Божией Матери Скоропослушницы. Она была не старинная, а, как тогда называли, "дивеевского письма", потому что так писали монахини Серафимо-Дивеевского монастыря. У Божией Матери было прекрасное лицо, и то, что она называлась "Скоропослушницей", для меня было знаком, что все мои просьбы будут услышаны очень скоро.