Чтение онлайн

Я часто смотрела на эту икону, и однажды Дуня сказала: "Если хочешь, возьми ее себе. Пусть она пока будет у тебя. Подарить ее я не могу". Я с радостью согласилась, но решила, что нужно обязательно показать ее матушке. И как можно без ее благословения взять и поставить у себя такую икону! И я поехала в Загорск.

Икона была большая, не меньше метра в высоту, написана маслом на деревянной доске. Матушке она так понравилась, что она сказала: "Знаешь что, оставь ее у меня. Пока ваш дом строится, пусть постоит у меня. А когда стройка кончится и у тебя будет своя комната, ты возьмешь ее к себе". Пришлось согласиться.

Мне было очень трудно освоить церковный устав, и матушка дала мне большой старинный часослов, написанный церковнославянскими буквами, Следованную Псалтирь. По этой книге, если внимательно ее читать, можно было понять основы устава, в ней все было написано. Вообще, Следованная Псалтирь - это замечательная книга!

Прошло года два или три, и я уже начинала разбираться в том, как должна идти служба. И вот однажды я приезжаю в Загорск, и матушка мне говорит:

– Часослов-то этот у тебя?

– Да, у меня, матушка.

– Ну, ты отдай его Тоне.

Тоня - духовная дочь матушки, которая жила отдельно, но была у матушки на полном послушании. Я обомлела.

– Матушка, - говорю, - не надо. Не берите у меня этой книги, я никак не могу без нее.

– Нет-нет-нет, отдай, - сказала матушка.

– Нет! Не отдам. Не могу!

Матушка сурово взглянула на меня:

– Ты что?

Я сразу спохватилась:

– Простите, матушка.

И начала кланяться ей в землю:

– Простите, только я не хочу отдавать.

– Мало ли что не хочешь. Отдай - и все. Раз я сказала - отдай.

Ну что ж, пришлось подчиниться.

Наша матушка была живая и энергичная. По натуре она была очень деятельный человек. Когда я встретилась с ней, она уже была схимницей, поэтому у нее были очень большие молитвенные правила. Когда она облачалась в схиму, это было необыкновенное зрелище: она вся преображалась - это был человек как бы из иного мира.

Снова и снова я мысленно рядом с матушкой - после ее причастия. Мы все стоим в маленькой комнате около закрытой двери. Стоим и ждем: мы не смеем войти в эту комнату, где она причащается. У нее было особое разрешение от нашего епископа держать у себя Святые Дары, и она могла причащаться сама, без исповеди. Мы ждали. Наконец, дверь открывается, и матушка стоит совершенно преображенная. Она, маленького роста, вдруг сделалась такой большой, такой светлой, что на нее было больно смотреть.

Смогу ли я как следует описать свою матушку? Думаю, что нет. Как передать ее глубину и детскость? Ее прозорливость и вместе с тем наивность и частое недоумение и непонимание того, что делается в нашей стране? А наряду с этим какое-то удивительное знание будущего многих людей. Я знаю, что те, кто обращался к ней как к старице и следовал ее советам, не ошибались и получали то, что искали. Она была и ребенком, и взрослым, и очень-очень мудрым и удивительно широким человеком. Я всегда поражалась ее широте.

К ней приезжало очень много людей, особенно с Поволжья, где она провела всю жизнь в Вольском монастыре. И люди эти были обычно больше из простого народа. Они приезжали со своими нуждами, невзгодами и удивительными рассказами о всяких чудесах. У многих были какие-то видения; обязательно кто-то видел Божью Матерь или кого-нибудь из великих святых. Матушка, которая была очень мудрой и широкой, в то же время как ребенок очень любила все эти истории и верила всему тому, что рассказывали ее гости. Вместе с тем к ней приезжала и интеллигенция, в особенности из Москвы. Там я впервые встретилась с семьей Меней - с матерью и тетей отца Александра Меня.

Я была послушницей три года. В 1946 году матушка решила, что меня пора постричь, запросила в письме благословение от о. Ионы и спросила относительно Марен. Ей хотелось, чтобы Марен тоже постриглась. Ответ пришел: меня - постричь, а Марен - остаться в миру. Благословения на пострижение Марен не было.

Вскоре после письма о. Ионы меня постригли в рясофор, но с произнесением всех монашеских обетов и с переменой имени. Матушка сказала мне: "Ты все-таки выбери себе кого-нибудь из наших православных святых. Что ж ты все - Тереза и Тереза. Поищи православного святого". Но я долго не могла найти среди православных святых особенно близкого для себя. В конце концов нашла преподобного Досифея. Он был чем-то похож на святую Терезу: очень рано ушел в монастырь, был как дитя, и путь его был через послушание то, что для меня было самым доступным, и умер он так же, как Тереза, - от туберкулеза, очень рано, примерно в ее же возрасте. Я сказала: "Матушка, я выбрала преподобного Досифея".
– "Хорошо".
– согласилась матушка.

Во время пострига она сказала архимандриту Иосифу: "Отныне ее имя будет Досифея". Архимандрит возразил: "Матушка, зачем вы меняете ей имя, да еще на такое? Ей же будет очень трудно".
– "Нет. Я так желаю", - твердо сказала матушка. И, обратившись ко мне, она добавила: "Теперь, когда ты будешь причащаться, причащайся только с этим именем". Я никогда не нарушала ее распоряжений, и очень много сложностей было у меня в то время с этим именем. Потому что женского имени у нас такого нет, и если сказать, что мое имя Досифея, то совершенно ясно, что я - монахиня. А мы ведь тайные монахи, мы скрываемся, нас преследуют, и поэтому открываться нам никак нельзя, если мы пришли в церковь, которой не доверяем. Правда, в то время мы еще не ходили в церковь - священники (из "Катакомбной церкви") сами приезжали к нам и служили у нас Литургию, исповедовали и причащали. Но и потом, когда мы, по распоряжению нашего епископа, присоединились к официальной Церкви, у меня было очень много осложнений из-за моего монашеского имени. Но я боялась нарушить слово матушки.

Наше правительство она всегда называла "разбойнички", и это "разбойнички" у нее звучало почти ласкательно. Потому что она не умела по-настоящему осуждать или возмущаться: любовь, которой она любила всех людей, как велел Христос, побеждала все.

Однажды я ей сказала: "Матушка, я ведь беспокоюсь - я работаю без документов и когда состарюсь, мне пенсии-то не будет. Как я жить тогда буду, когда не смогу работать?" Матушка посмотрела на меня насмешливо и сказала: "Что-о-о? Ты от кого ждешь пенсию-то? Ты от разбойничков ждешь пенсию?" И она подняла руку и показала на небо: "Вот тебе пенсия. Вот Кто даст тебе пенсию. Бог тебе даст все. О чем ты думаешь? Что же тебе разбойнички могут дать?" И так она мне сказала это убедительно, что я перестала думать о пенсии. И она оказалась права: Бог дал мне все.

Однажды вечером матушка позвала меня и еще двух своих насельниц и сказала: "Возьмите эту икону и отнесите туда, куда я укажу. Икона эта не простая - в ней есть ящичек, и в нем - Святые Дары. Смотрите - идите и молитесь. Та, которая понесет икону, пусть находится в середине, а по бокам - остальные две. И не говорите о пустяках, а молитесь всю дорогу, потому что вы несете Святые Дары. Помните это. Идите". Благословила она нас, и мы пошли.

Я никогда не забуду это путешествие. Было уже поздно и темно. Мне казалось, что я несу что-то такое драгоценное, что нужно защищать своей жизнью, что можно за это отдать свою жизнь, что жизнь моя совершенно необыкновенна и находится сейчас в руках Того, Кого я держу в своих руках. Как это вообще может быть? Это был такой страх, такое благоговение" Мы шли молча, и каждая из нас думала свою думу. Так мы благополучно дошли, никто нас не остановил. Когда мы вернулись, матушка сказала: "Ложитесь скорее спать, ложитесь, не надо вам молиться. Я за вас все время молилась. Я за вас все правила сделала". И я опять почувствовала удивительный внутренний путь нашей матушки. Я даже почувствовала, как все наши обязанности уже сделаны, они уже перед Богом. И мы легли спать, как маленькие дети, такие счастливые" Это был удивительный вечер.

Приближалось время, когда я внутренне начала отдаляться от матушки. Мне казалось, что я живу не по своей внутренней правде, обманываю самое себя, что я не могу примириться с такой дисгармонией между словом и делом. Сейчас я думаю, что это было непростительной ошибкой с моей стороны: надо было примириться.

Несмотря на мой внутренний отход, я не теряла одного, за что крепко держалась, - послушания. Матушка мудро не останавливала меня. Она, конечно, видела и понимала, что я отхожу от нее, но ничего мне не говорила. И никогда ничем не показывала, что замечает мое отчуждение. Она считала всегда, что я остаюсь при ней, и была права. Она была права, потому что я осталась при ней на дороге послушания. И с этой дороги я не сходила ни при ее жизни, ни после ее смерти.