Чтение онлайн

Эта местность вполне оправдывала свое название. Здесь на много километров простирался настоящий сосновый бор, где в жаркие дни густо пахло смолой, ландышами и земляникой, где всегда стояла благодатная лесная тишина, а синее небо между верхушками деревьев казалось родным и близким.

На улицах Москвы гремели пушечные выстрелы, шла ожесточенная борьба. Левые социалисты-революционеры, ослепленные сумасбродной идеей, хотели захватить Кремль, но никак не могли попасть в него снарядами.

А мы сидели в Борвихе и ничего об этом не знали.

Спустя три дня все кончилось - бунтарей перехватали, и до нас дошли подробности восстания.

Я в очень осторожной форме спросил Грина: как он относится к этой попытке свергнуть большевиков? Мне было известно, что он когда-то примыкал к партии социалистов-революционеров.

Александр Степанович пожал плечами и сказал:

–  По-моему, уж если власть, то лучше власть во главе с умным, не тщеславным и умеющим пользоваться этой властью человеком.

–  Это - о Ленине!

–  Ну, разумеется, о нем… Вчера мне тут один старикан заявил: «Глупости бают, будто кто палку взял, тот и капрал… Простой кнутишко, а не то что палку, и его надо в руки с рассудком брать!… Дурак - не ухватит!»

Спустя минуту Грин добавил:

–  Наши мужики здорово понимают - что к чему… Именно поэтому я люблю ездить на извозчиках…

–  При чем же тут извозчики?

–  А они все - из мужиков. Кроме того, у них масса времени для размышлений… А что самое главное - им

± ±

PAGE 229

с высокого облучка все далеко видно… Ну, а теперь давай-ка помолчим обо всех этих делах… Пойдем в лес и подумаем…

Такая у Грина была манера - ни о чем серьезном не говорить с налета и по первому впечатлению.

Бродить по лесу, сливаться с безмолвием, часами лежать, запрокинув голову, на прохладной траве и прислушиваться к едва различимому шелесту хвои было наслаждением. В эти часы не хотелось ни говорить, ни слушать, ни думать.

Однажды во время прогулки по лесу, в стороне от еле заметной лесной дороги, под зарослями орешника мы приметили сидящего на корточках человека в помятой черной шляпе, оборванного и очень смуглого. Он что-то помешивал в почерневшем от копоти котелке, поставленном на угли костра.

Мы сели рядом и разговорились. В незнакомце нетрудно было узнать цыгана. Я спросил его:

–  Где твое племя, твой табор?

Цыган пренебрежительно цекнул языком и сделал такое движение рукой, словно отталкивал от себя что-то неприятное.

Из дальнейшей беседы мы смогли понять, что этот человек сам оставил свой табор и свою семью, не желая мириться с некоторыми тяжелыми для него обычаями.

–  Какие же это обычаи?

–  Разные… старые обычаи… Они делают человека скотиной… Моя душа этого не принимает!

Сказав это с большим волнением, цыган постучал себя кулаком по груди.

–  Почему же ты не идешь в город?
– спросил Александр Степанович.
– Мог бы там заняться каким-нибудь делом. А здесь ты бродишь по лесу, наверное живешь подаянием, унижаешься, спишь на земле… Даже у волка есть нора.

Цыган спокойно выслушал, остановив на Грине внимательный взгляд иссиня-карих глаз. А когда тот кончил, вместо ответа только улыбнулся и сделал широкий жест обеими руками, как будто призывал в свидетели все, что было кругом, - лес, траву, небо, солнце - весь мир… Дескать, разве можно все это оставить?

Когда мы возвращались домой, Грин много говорил о бродяге.

–  Бесценная радость существования заключена для

PAGE 230

нас в природе, потому что мы сами - неотделимые ее частички, - говорил он.

Потом стал говорить о городе, о цивилизации.

–  Она воспитывает нас на жадности и насилии. Трудно сказать, когда мы наконец сумеем победить это зло. Кроме того, в моей голове никак не укладывается мысль, что насилие можно уничтожить насилием. «От палки родится палка!» - говорил мне один дагестанец…

–  Что же, ты предпочитаешь подставлять левую щеку, если тебя ударят по правой?
– спросил я.
– Поверь, что это тоже не способ победить зло.

–  Это мне очень хорошо известно, - задумчиво согласился Грин.
– Я не толстовец. Всему миру известно, что добро иногда оборачивается злом… Но как в этом разобраться?…

Впоследствии Грин не раз вспоминал одинокого цыгана, и чувствовалось, что он глубоко и как-то по-своему понимает судьбу этого человека.

Для тех, кто читал гриновскую «Автобиографическую повесть», изданную в 1932 году, будет отчасти понятно такое отношение. Ведь сам писатель в молодости тоже оторвался от своего «табора», большую часть жизни провел одиноким скитальцем и только незадолго до смерти нашел преданного друга.

Когда мы жили в Борвихе, у Грина не было никаких средств к существованию. Чем он жил в это время, трудно было догадаться. И имущества у него никакого не было, кроме чемоданчика со сменой белья и куском мыла.

Устроившись на балконе у крестьянина-дачевладельца, он спал на войлоке, брошенном на сундук. А днем, свернув войлок в трубку, на этом же сундуке писал и ел, сидя на низенькой скамеечке.

Я взял с Александра Степановича слово, что он каждый день будет приходить пить чай и обедать к моей жене, жившей неподалеку. (Сам я в это время приезжал в Борвиху только по воскресеньям.)

Спустя неделю узнал, что Грин ни разу не приходил.

Пошел к нему. Поругал. А он только улыбнулся своей доброй и немного растерянной улыбкой и сказал:

± ±

PAGE 231

–  Да ведь вам самим нечего есть! Разве я не знаю?… А меня здорово выручают грибы! Как же они его выручали?

Грин собирал их, чистил, тут же в лесу разводил костер и поджаривал грибы на угольках, нанизывая их, как шашлык, на тонкую палочку.

Хлебных карточек у него не было. Да и хлеба в то время выдавали по сто граммов в день.

Иногда Грин ночью уходил в поле и выгребал руками картофелины величиной с грецкий орех. Ел их сырыми, немного подсаливая. Варить было нельзя - хозяин, узнав об этом, немедленно выгнал бы постояльца.

Приехал в Борвиху фельетонист большой буржуазной газеты «Русское слово» Петр Александрович Пода-шевский (Ашевский). Его газету закрыли, а он получил разрешение издавать свою собственную газету под названием «Честное слово».

Это была газета беспартийная, но, как тогда говорили, стоявшая «на советской платформе».