Чтение онлайн

Что же случилось? Он по спине этого человека - понимаете,2 по спине!
– понял, что он опять пойдет вокруг света 2.

Вот что такое Грин.

…От рождения мальчика держали в условиях, где он не знал, как выглядит мир, - буквально: не видел никогда солнца! Какой-то эксперимент, причуда богатых… И вот он уже вырос, уже он юноша - и пора приступить к тому, что задумали. Его, все еще пряча от его глаз мир, доставляют в один из прекраснейших уголков земли. В Альпы? Там, на лугу, где цветут цикламены, в полдень снимают с его глаз повязку… Юноша разумеется, ошеломлен красотой мира. Но не это важно. Рассказ сосредоточивается на том, как поведет себя это никогда не видевшее солнца человеческое существо при виде заката. Наступает закат. Те, производящие царственный опыт, поглядывают на мальчика и не замечают, что он поглядывает на них! Вот солнце уже скрылось… Что происходит? Происходит то, что мальчик говорит окружающим:

–  Не бойтесь, оно вернется! 3 Вот что за писатель Грин!

Его недооценили. Он был отнесен к символистам, между тем все, что он писал, исполнено веры именно в силу, в возможности человека. И, если угодно, тот оттенок

PAGE 315

раздражения, который пронизывает его рассказы, - а этот оттенок безусловно наличествует в них!
– имел своей причиной как раз неудовольствие его по поводу того, что люди не так волшебно сильны, какими он видел их в своей фантазии. Интересно, что и он сам имел о себе неправильное представление. Так как он пришел в литературу молодых, в среду советских писателей из прошлого - причем, в этом прошлом он принадлежал к богеме, - то, чтобы не потерять уверенности в себе (несколько озлобленной уверенности), он, как за некую хартию его прав, держался за ту критическую оценку, которую получил в свое время от критиков, являвшихся проповедниками искусства для искусства. Так, с гордостью он мне сказал: 4

–  Обо мне писал Айхенвальд 4.

Я не знаю, что о нем писал Айхенвальд. Во всяком случае, он относил себя к символистам. Помню характерное в этом отношении мое столкновение с ним. Примерно в 1925 году в одном из наших журналов, выходивших в то время, в «Красной ниве», печатался его роман «Блистающий мир» 5 - о человеке, который мог летать. Роман вызвал общий интерес - как читателей, так и литераторов. И в самом деле, там были великолепные вещи: например, паническое бегство зрителей из цирка в тот момент, когда герой романа, демонстрируя свое умение летать, вдруг после нескольких описанных бегом по арене кругов начинает отделяться от земли и на глазах у всех взлетать… Зрители не выдерживают этого неземного зрелища и бросаются вон из цирка! Или, например, такая краска: покинув цирк, он летит во тьме о с6енней ночи, и первое его пристанище - окно маяка! 6

И вот, когда я выразил Грину свое восхищение по поводу того, какая поистине превосходная тема для фантастического романа пришла ему в голову (летающий человек!), он почти оскорбился:

–  Как это для фантастического романа? Это символический роман, а не фантастический! Это вовсе не человек летает, это парение духа!

…Никакая похвала не кажется достаточной, когда оцениваешь его выдумку. Тут прямо-таки даешься диву. Хотя бы рассказ о человеке, который вынужден был,

PAGE 316

вследствие того что принадлежал к инсургентам, покинуть город, где жил и где осталась его семья, и поселиться на противоположном конце той дуги, которую образовал берег залива между двумя городами, и как однажды прискакал к этому человеку из покинутого города друг с сообщением, что семья его во время пожара стала жертвой огня и что если он хочет застать жену и детей еще в живых, то пусть немедленно на его, друга, коне скачет туда, на ту сторону залива, на тот край дуги. Друг сходит с коня, протягивает поводья - но инсургента нет! Куда он девался? Он его зовет, потом ищет… Нет его! Что ж, гонцу ничего не остается, как опять сесть на коня и возвращаться. Вернувшись, он, к удивлению своему, встречает инсургента уже в городе - выходящим из больницы.

–  Я успел с ними попрощаться.

–  Постой, - спрашивает друг в ошеломлении, - ты шел пешком? Как же ты мог оказаться здесь раньше меня? Я скакал по берегу двое суток…

После расспросов друг выясняет, что в ту ночь, едва услышав весть о несчастье с семьей, инсургент не стал дожидаться, пока тот сойдет с коня, а тотчас зашагал во тьму…

Тот, оказалось, шел не по дуге залива, а пересек его по воде!7

Вот как силен, по представлению Грина, человек: когда его охватывает страстное желание, перед ним нет преград, он может, даже не заметив этого, пройти по воде… При чем тут символизм, декадентство?

Иногда говорят, что творчество Грина представляет собой подражание Эдгару По, Амбруазу Бирсу. Как можно подражать выдумке? Ведь надо же выдумать! Он не подражает им, он им равен, он так же уникален, как они.

Наличие в русской литературе такого писателя, как Грин, феноменально. И то, что он именно русский писатель, дает возможность нам не так уж уступать иностранным критикам, утверждающим, что сюжет, выдумка свойственны только англосаксонской литературе: ведь вот есть же и в нашей литературе писатель, создавший сюжеты настолько оригинальные, что, ища определения степени этой оригинальности, обращаешься мыслью даже к таким обстоятельствам, как, скажем, первозданность движения над нами миров.

PAGE 317

В последние годы своей жизни Грин жил в Старом Крыму, недалеко от Феодосии. Я там не был, в этом его жилище. Мне только о нем рассказывали. Его комната была выбелена известью, и в ней не было ничего, кроме кровати и стола. Был только еще один предмет… На стене комнаты - на той стене, которую, лежа в кровати, видел перед собой хозяин, - был укреплен кусок корабля. Слушайте, он украсил свою комнату той деревянной статуей, которая иногда подпирает бушприт! Разумеется, это был только обломок статуи, только голова, - будь она вся, эта деревянная дева, она заняла бы всю комнату, может быть весь дом, и достала бы сада, - но и того достаточно: на стену, где у других висит зеркало или фотографии, этот человек плеснул морем 8.

О. ВОРОНОВА

РАССКАЗ ГЕОРГИЯ ШЕНГЕЛИ

С Александром Степановичем Грином мы были знакомы лет семь, но виделись очень редко. Это были, что называется, считанные встречи, - то в Москве (иногда, приезжая из Крыма, он ночевал у меня), то у него в Феодосии, Но помню его хорошо. Он был высоко честен, строг и чопорен; не любил ни малейшей фамильярности; резко обрывал всякие попытки панибратства. Из-за подчеркнутой сдержанности и строгости на многих производил впечатление загадочное; уверен, что именно в этом корень ходивших о нем легенд.

…Очень любил читать и говорить о путешествиях, хотя сам путешествовал мало, побывал только в Александрии (между прочим, меня всегда поражало, что, живя у моря, он плохо плавал). Его квартира в Феодосии была увешана иллюстрациями к старинному французскому изданию плавания Дюмона Дервиля. Вообще увлекался всем таинственным.

В Грине было много детского. Например, он писал юмористические стихи и, читая их, сам смеялся, как ребенок. Обожал оружие, часто рассказывал о разных стычках и сражениях, показывал мне изобретенное им «усовершенствованное» орудие для драки, которое надевалось на голову. Александр Степанович называл его «ударный налобник».

* Это запись моей беседы с Г. А. Шенгели в апреле 1956 года, О. Воронова.

PAGE 319

Впечатления человека начитанного, с широкими знаниями он не производил, но обладал незаурядной угад-ливостью. Эту интуитивную угадливость он ценил очень высоко.

… Я очень люблю Грина-писателя, считаю его первоклассным мастером своего жанра, великим писателем, свежим и необычным, заставляющим очень любить жизнь. И все-таки, что скрывать? Наряду с прекрасными произведениями у него много того, что мы сейчас назвали бы халтурой. Думаю, что возникновение их можно объяснить нуждой. Существовал, например, в Петербурге маленький журнальчик Богельмана и Зайцева. Там платили по пять рублей за рассказ, не читая его. В этот журнал и писал время от времени Грин. Иногда - прямо на извозчике. Мне кажется, что именно так был закончен «Новый цирк»: интересное, развернутое начало и несколько строк скорописи - конец. Впрочем, может быть, это только впечатление…