Чтение онлайн

День стоял безоблачный, но сквозь пороховую гарь и дым солнце смотрело тускло-багровым диском. Нам хорошо было видно, как длинные языки пламени лизали стены одного из домов за каналом.

— Огонь давать по моей команде! — кричал во все горло капитан Львович, преграждая беженцам дорогу к нашим орудиям.

Все подготовительные работы на огневой были окончены. Наши рамы стояли строго в шеренгу. Черные головы снарядов уставились вверх, готовые по команде ринуться на центр Берлина.

Я не отрывал глаз от капитана. Вот он поднял руку. До меня донеслось:

— Ого-онь!..

Резкий удар заглушил голос капитана. Это заговорили по всей линии орудия, стоявшие позади нас.

— Огонь! — отчетливо раздалось совсем близко от меня.

Взлетели наши мины, волоча за собою огненные хвосты. В воздух поднялось все: песок, пыль, камни — образуя густое серое облако, сквозь которое ничего нельзя было разглядеть.

Мины уходили одна за другой, рассекая стену пыли и дыма и скрываясь где-то в вышине над нею.

Меня завалило песком. Вылезая из своего окопа, я почувствовал, как задрожала земля, и услышал потрясающий грохот. То наши снаряды сокрушали центральные кварталы города.

Вытряхнув из-за воротника песок, я посмотрел в сторону моста.

Вся эта пестрая масса людей, которая минуту назад стремилась прорваться через мост, лежала в пыли на мостовой. Весь скарб был брошен.

Люди лежали, тесно прижавшись, друг к другу. Изредка кое-кто осмеливался поднять голову, но тут же в ужасе опускал ее.

Впервые берлинцы воочию увидели наше чудесно-грозное оружие. Легендарные «катюши», о которых, по слухам, немецкие обыватели шепотом передавали друг другу страшные подробности, стояли перед ними.

Не знаю, сколько времени пролежали бы немцы в таком оцепенении. С трудом подымали их красноармейцы, говоря:

— Вставайте! Залп окончен. Можете проходить…

Они подымались, заискивающе улыбаясь.

— Русс гут, — говорили они. — Русс гут… Берлин капут!

Такова была первая встреча берлинцев с «катюшами» в момент, когда мы дали наш гвардейский минометный залп по сердцу Берлина — Рейхстагу.

Ефрейтор Я. Терентьев

Мутные воды Шпрее напомнили мне русскую реку Ловать. На берегу этой реки у города Старая Русса в июле 1941 г. ко мне обратилась кудрявая шестнадцатилетняя девушка, очень напутанная тем, что мы отступаем.

— Товарищ сержант, что же это будет? — спросила она.

Я спросил, как ее звать. Она сказала:

— Надя.

Я стал перед ней, как солдат перед командиром, и сказал:

— Не беспокойтесь, Надя, все будет в порядке, мы будем в Берлине.

Она посмотрела на меня недоверчиво, потому что я шел со своей гаубицей на восток.

И вот моя гаубица со мной, и мы в Берлине. Когда наши орудия дали первый залп по Рейхстагу, я вспомнил башни Кремля, возле которых проезжал со своей гаубицей осенью 1941 г.

Лейтенант Е. Какашвили

— Какое сегодня число? — спросил разведчик Александр Басенко у командира разведки гвардии старшего сержанта Харитонова.

— Сегодня 24 апреля, — ответил Харитонов и вдруг вскрикнул: — Смотри, танки наши, а на дороге немецкие «фаустники» лежат.

Басенко, не сказав ни слова, побежал наперерез танкам.

— Стой, стой! — кричал он, размахивая руками.

И не добежал 6 метров до первого танка — упал, сраженный немецкой пулей. Танкисты, заметив что-то неладное, внимательно огляделись кругом и, увидев «фаустников», быстро расправились с ними. Танки были спасены.

Когда Харитонов подбежал к Басенко, тот был еще в сознании.

— Послушай, Харитонов, — сказал Басенко, — напиши на родину, что жизнь моя дорого обошлась фашистам и что погиб я в самом Берлине.

Это были его последние слова.

Гвардии старший лейтенант С. Барышников

На следующий день после того, как наши войска заняли предместье Берлина Адлерсхоф, мы подыскали здесь помещение для госпиталя. Госпиталь наш двигался вместе с войсками от самой Москвы. В последние дни наши санитарные машины мчались рядом с танками и самоходными орудиями, и нередко знакомые уже нам танкисты высовывались из люков, чтобы приветствовать нас.

— До встречи в Берлине! — кричали они нам. — Смотрите не задерживайтесь. Передайте привет Ивану Анатольевичу и Софье Христофоровне!

46 раз развертывался наш госпиталь для приема раненых. В первый раз это были защитники Москвы. Сейчас мы принимаем раненых в боях за Берлин, в боях, завершающих Великую Отечественную войну. Весь персонал работает с удесятеренной энергией. Не прошло и суток, а в госпитале все налажено. Операционная блестит белизной, ровные ряды коек аккуратно заправлены.

Раненые прибывают к нам прямо с улиц Берлина. Они возбуждены, глаза блестят. Редко услышишь стон. Почти каждый считает своим долгом доложить обстановку, офицеры называют улицы и кварталы, занятые нашими войсками. К сортировке подходят машины с ранеными. В тот же миг к машинам подскакивают санитары и вместе с шоферами вносят и вводят раненых в здание. В помещении тесно, но нет нервозности, как обычно при больших скоплениях раненых.

Из бани уже доносится смех. Начальник бани младший сержант Ченчиков в порядке «усовершенствования банного дела» повесил зеркала не только в предбаннике, но и в мыльной. Раненые острят по этому поводу, а Ченчнков снисходительно улыбается, довольный тем, что его инициатива пользуется таким успехом.

Капитан И. Кузьменко

Наши саперы наводили переправу, чтобы пропустить на тот берег танки, самоходки, машины с боеприпасами.

Немцы вели огонь по участку переправы. Каждые 3–5 минут разрывался снаряд, а с чердаков дальних зданий велся обстрел берега из крупнокалиберных пулеметов.

Когда я подъехал к реке, дорога была запружена боевыми машинами, ожидающими переправы — самоходчики и танкисты подняли меня на смех:

— Тебя еще здесь не хватало! Долго придется твоему борщу дожидаться переправы, закиснет.