Чтение онлайн

В день 20-летия я сфотографировалась и послала фото домой. Это было сделано специально для моих родителей, потому что на предыдущем снимке, который я послала, я выглядела очень печально, и Това написала, чтобы я больше таких фотографий не посылала, потому что мама плакала, когда получила ее. На семейной фотографии родители выглядят так, как будто у них кто-то умер. К этому снимку был приложен еще один – Якова, ему тогда было пять лет. Когда я попрощалась с ним, ему было три года. На фото я видела красивого мальчика, который растет без меня.

Я стояла у станка и обливалась горькими слезами. Марина и Маруся прекратили работу и подошли меня успокоить. Они сказали мне: придет время, ворота откроются, и ты вернешься к своей семье.

Бригадиром у нас был наладчик (квалифицированный рабочий, ответственный за правильную работу станков, который налаживает или переналаживает станки с одной задачи на другую) по имени Вася, Василий Карабанов. Он собирал бригаду, и голосованием решали, кому, с учетом его экономического и семейного положения и отношения к работе, полагается ордер, который получил бригадир. Вася происходил из семьи московских рабочих. Он был славным высоким парнем, относившимся к каждому из бригады с уважением и вниманием. Один раз я получила ордер на пару ботинок, потому что мне не во что было обуться. Я пришла в заводской магазин, но там был только 36 размер, а мне нужен 37. Я взяла то, что дают, а если бы не взяла, то потеряла бы ордер.

Я не знала, что существует ярмарка, которую называют «толкучка» (ярмарка для использованных вещей). Там толпились один с парой брюк, другой – с рубашкой, третий – с парой ботинок на плече, а по сторонам стояли продавцы с товаром, разложенным на земле. Там в выходной день я могла бы продать ботинки и купить своего размера. Поскольку у меня не было представления о существовании этого рынка, я сумела натянуть эти ботинки и на них – галоши, и так стояла около станка и работала. Эмульсия заливалась в галоши, и ноги промокали. Потом я выходила на мороз и ехала около часа в холодном трамвае, руки и ноги замерзали. Я страдала до слез и не знала, что можно согреться, потерев руку об руку и потопав ногами. Михаил вспомнил, как один раз мы поехали вместе в театр, я надела эти ботинки, других у меня не было. Мои ноги нагрелись от сидения в теплом зале, кончилось представление и я не могла идти, пришлось снять ботинки, потому что ноги распухли. Мы смеялись, когда Михаил вспомнил в семейном кругу, как он привел меня домой без ботинок.

Теперь, когда выбрасывают обувь только потому, что она вышла из моды или надоела, это смешно. Но тогда было не смешно, а больно, и стоило многих душевных сил. В то время, когда народ жил в такой нужде, для представителей коммунистических партий, приезжавших на несколько лет в КУТВ и Университет народов Запада, где учились представители коммунистических партий Европы, все было в избытке.

За год-полтора до отъезда Симхи и Меира я успела побывать на большинстве опер и балетов Большого театра и на постановках Островского, Чехова, Горького в Малом. Посетила также идишский театр, находившийся в десяти минутах ходьбы от КУТВа. Там я смотрела «Короля Лира» и «Тевье-молочника» с Михоэлсом в главных ролях. Мне очень понравился Зускин с его музыкальным, проникающим в душу голосом.

Симха и Меир вернулись домой, а я против своего желания осталась в силу сложившихся обстоятельств в холодной, чужой стране. Взрослые товарищи были не так внимательны ко мне, как мои друзья и подруги. Никто и не думал о том, что нужно зайти со мной в мастерскую, находившуюся в нескольких шагах от здания КУТВа, и отдать перешить пальто Меира. Только Марина позаботилась об этом. Она пошла со мной в мастерскую с тканью и шерстью, которые я купила, и помогла мне заказать пальто. На воротник мне денег не хватило, и Марина дала мне свой воротник. Взрослые товарищи, которых я тогда считала безупречными идеалистами, вели себя по отношению ко мне эгоистично. Я получала от них широкую улыбку, приветливость – и все.

Однажды пришла в КУТВ Саля Харуди (она не вернулась из ГУЛАГа). Она работала на 1-м ГПЗ и жила в заводском доме, как большинство товарищей из Палестины. Мы стояли во дворе с группой товарищей, жителей КУТВа; взрослые говорили с ней, а я стояла и слушала в стороне. Вдруг Саля посмотрела на меня и сказала удивленно: «Что с тобой, Лейчик, какое отчаяние в твоих глазах?» Все повернулись, посмотрели на меня и вернулись к прерванной беседе. В отличие от них, у моих новых подруг я нашла настоящую заботу и поддержку. А ведь в начале у нас не было даже общего языка. Однажды сказал мне Бен-Иегуда, отец Димы: «Почему ты выглядишь как прибитая, откуда у тебя появилось угнетенное чувство? Пойми, рабочие и работницы, с которыми ты работаешь, люди деревенские, они далеки от твоего уровня. Что ты думаешь, они читали Эмиля Золя, Виктора Гюго, Ромена Ролана и других классиков, которых ты читала? Они даже не читали Льва Толстого. Ты должна ходить среди них с высоко поднятой головой».

Бен-Иегуда и Саля были единственными из взрослых, близко знакомыми со мной еще с Палестины. Бен-Иегуда был назначен партией проводить диспуты и лекции в группах молодежи. С Салей я встречалась, как связная Центрального комитета партии, члены которого скрывались в доме ее родителей. Бен-Иегуда видел меня в естественном окружении в Палестине, но он не понимал, что чувство подавленности свойственно каждому эмигранту, что быть, как он, студентом, не обремененным заботами о существовании среди людей из разных стран, это не то, что жить среди народа, когда все тебе незнакомо, чуждо, без знания языка, да еще в бедственном положении тех лет.

На заводе, в нашем цехе, часто бывали собрания после работы. Я начала понимать русский язык и всегда слушала с удивлением и воодушевлением речи агитаторов-коммунистов из рабочих и руководителей, которые верили всем сердцем, что они строят общество справедливости и экономического благополучия. Они призывали рабочих перевыполнять норму и закончить пятилетку за четыре года. Призывали рабочих жертвовать и жертвовать для будущего. Нам рисовали строящееся общество социализма и коммунизма в ярких красках. И так, как это произносилось с полной верой, это оказывало влияние. Рабочие и работницы выступали с различными практическими предложениями по улучшению машин и повышению производительности труда и качества продукции. Эти собрания продолжались допоздна.

Я также участвовала в собраниях по чистке партии. Существовал порядок в коммунистической партии еще до революции, что раз в несколько лет надо очищать партию от чуждых элементов. После революции это считалось еще более необходимым, поскольку партия была у власти, и разные люди проникли в нее для получения личной выгоды и привилегий в обществе. И вот прибыла в наш цех комиссия, назначенная Центральным комитетом, и в ней старые партийцы с большим стажем, которые в царское время прошли тюрьмы, Сибирь, участники революции 1905 года, Октябрьской революции и Гражданской войны. Я всегда интересовалась душой человека и его жизненным путем. Поэтому я сидела, завороженная рассказами из жизни, которые я слушала с большим интересом. На эти собрания приглашались все рабочие цеха, включая беспартийных, чтобы высказать свои мнения о членах партии, вызванных комиссией. Собрания проходили в большом зале цеха. Зал всегда был переполнен.

Члены комиссии заседали на сцене, около стола. В центре сидел председатель комиссии. У нас это была пожилая женщина, серьезная, без улыбки на лице, справа и слева сидели по два человека с каждой стороны. Сначала все члены комиссии представились присутствующим. Каждый из них рассказывал, с какого года он член партии, о своей партийной работе до и после революции. Рассказы членов комиссии о жизни были захватывающими. Они были старыми большевиками, рассказывали об арестах, высылке в Сибирь, побегах за границу, об участии в боях на баррикадах 1905 года, в революции 1917 года и Гражданской войне. После этого председатель комиссии вызывала на сцену по списку, лежащему перед ней, одного за другим коммунистов, которые рассказывали о себе: каждый рассказывал о своем происхождении, чем занимаются родители, автобиографию, что он делает сейчас и какова его общественная работа.

Члены комиссии задавали вопросы и в конце спрашивали присутствующих, есть ли у них вопросы к вызванному коммунисту о его работе, о его поведении, и на глазах у всех решали: оставить ли этого человека в партии или перевести в кандидаты, а то и в сочувствующие; записывать ему выговор в партийный билет или исключить из партии и тут же отобрать партбилет, который клался на стол перед комиссией при выходе на сцену. Я слушала все это с большим интересом: были среди рабочих цеха коммунисты, прошедшие интересную жизнь. Иногда выяснялись факты о неправильном поведении. Были всякие рассказы о прошлом и настоящем. Люди выступали и рассказывали, что знали, о проверяемом товарище. Партия тогда пользовалась большим авторитетом у городских рабочих. Многие из заводских рабочих участвовали во всех революциях. Многие из них верили партии – это были 1933–1934 годы, до убийства Кирова, до массовых арестов.