Чтение онлайн

Очень внимательно относился ко мне мастер Никаноров, пожилой интеллигентный человек. Ведь это он предостерег меня не выходить в галошах на демонстрацию по поводу похорон Кирова. От Марины и ее подруги, которые были членами партии, я узнала, что Никанорова исключили из партии, как «врага народа». Его и мастера Марининой бригады Орлова арестовали во время репрессий. От Марины и ее подруги Лазутиной, которые были членами партии, требовали письменного свидетельства, что Никаноров и Орлов выступали против линии партии. Секретарь парткома несколько раз обращался к ним с этим требованием. Но они решили между собой, что никогда не будут свидетельствовать против честных людей, даже под угрозой ареста. В конце концов их оставили в покое. В России говорят: «Мир не без добрых людей». И они меня спасли. Но всю жизнь я ощущала себя не принадлежащей этому миру, иной и чужой, и в местной еврейской среде у меня было то же самое ощущение.

Несмотря на тяжелые будни, я продолжала учиться на рабфаке. На последнем курсе я прекратила работу на заводе и перешла на ежедневную учебу с мизерной стипендией. Было сложно уволиться с работы на заводе, но власти заботились о подготовке специалистов. Поэтому по всей стране вышел указ об освобождении от работы на производстве тех рабочих и служащих, которые должны перейти на последний курс и получить среднее образование для продолжения обучения и получения высшего. Всю нашу стипендию и талоны на питание мы передавали в столовую для получения трехразового питания: завтрак, обед и ужин. Называли это – рацион для студентов. В течение всего последнего года на рабфаке я питалась три раза в день в центральной столовой завода, которая располагалась вне ворот завода в административном корпусе. Меню было постоянное: к обеду – борщ или щи из квашеной капусты (щи суточные), очень кислые; на второе – мясная котлета, в которой было больше хлеба, чем мяса, с картофельным пюре и на третье – кисель. Утром на завтрак и на ужин нам давали тефтели из сои, политые киселем, а на третье – сладкий чай с куском черного хлеба. Весь год мы ели одну и ту же еду. Мы – это только те студенты, которые вынуждены были присоединиться к рациону. Иначе невозможно было существовать на эту стипендию. И конечно, не было времени стоять в очередях и варить в условиях рабочего общежития на керосинке или примусе, как это делали мои соседки в комнате. Те студенты, которые жили дома, как мои подруги Юля Цемель и Маруся Трофимова, не нуждались в рационе. От этого питания я болела, не знаю какой болезнью, потому что не ходила к врачам, и страдала от сильных болей в животе. Я тогда жила в Кожухове. Боли случались главным образом по вечерам, по дороге из столовой домой. Я сгибалась от боли, но, к счастью, фонари часто не горели, я торопилась и входила в коридор общежития в маленькую комнату, где жила с Ниной, ложилась на живот и лежала, пока боль не утихала. В ванной комнате был ряд умывальников (душевых не было), а баня находилась вне завода. В углу стоял самовар с кипящей водой. Эта горячая вода была моим единственным лекарством от боли в животе. В 1935 году отменили карточки, и стало можно купить на стипендию белый хлеб, масло и сахар. Я начала пить чай с сахаром или с конфетами, круглыми, без обертки, начиненными вареньем, и есть хлеб с маслом – это стало моим основным питанием, и боли прошли.

Летом 1936 года я получила аттестат зрелости, приравненный к 10-летнему образованию. Это был первый год, когда советская власть ввела экзамены для поступления в институт, для получения высшего образования.

До этого принимали на учебу в высшее учебное заведение по социальному происхождению, только из пролетарского класса рабочих, крестьян и служащих. Даже с начальным образованием в четыре класса можно было поступить учиться на инженера или учителя. Поскольку безграмотность руководства во всех отраслях хозяйства стала бросаться в глаза, установили экзамены во все высшие учебные заведения, включая университет. Мы обязаны были сдавать экзамены по всем предметам. Первый экзамен был по русскому языку – написать сочинение на заданную тему. Можно было выбрать одну из трех тем, написанных на доске. Хотя я была в России всего пять лет, а когда приехала, знала только азбуку, которой учила меня Юдит в тюрьме Бет-Лехема, и предложение «Я хочу есть», которому меня научила Яэль Лифшиц в тюрьме Яффо, я сдала успешно. Начались устные экзамены. Около длинного стола сидела экзаменационная комиссия. Экзаменатор, пожилой человек, как мне показалось, старый професор, возле которого лежало мое сочинение с отметкой 3, спросил, почему у меня такой странный стиль, как будто написано не совсем по-русски. Я объяснила, что приехала в Россию меньше пяти лет назад. Тогда он мне зачитал несколько «трудных» слов по-русски. Я их написала на доске, и экзамен закончился словами: «Если ты смогла за столь краткий срок так хорошо выучить такой трудный язык, как русский, ты сможешь стать учительницей через четыре года». Это было хорошее напутствие. Я выучила язык благодаря чтению литературы. В Яффской тюрьме Яэль Лифшиц рассказала мне содержание романа Фурманова «Чапаев» – про героя Гражданской войны. Научившись говорить по-русски, я достала этот роман и начала читать его, но после первой же страницы бросила. Несколько раз я пробовала вернуться к нему, но напрасно. На рабфаке мы учили литературу по программе средней школы. Тогда я начала читать в оригинале классику, которая уже была мне знакома в переводе на иврит: Толстого, Достоевского, Тургенева и других. Книги Горького я тоже успела прочесть на иврите. Произведения Пушкина и Лермонтова еще не были переведены на иврит. Вообще, поэзия не была близка мне по духу, пока я не открыла для себя чудесную лирику Пушкина и Лермонтова. В чтении я нашла выход из своего состояния подавленности, тоски и одиночества. Ни дня не проходило без чтения. В программу обучения были включены Грибоедов, Гончаров, Чехов, Островский, Герцен, Чернышевский, Некрасов и часть западных классиков, таких, как Ромен Роллан и Бальзак.

У меня было время для чтения. Следующее поколение после нас учило классиков по хрестоматии. Кто-то из них сказал мне потом, что жаль терять время на книги, рисующие жизнь бездельников, которых купают и одевают, а они лишь копаются в себе и своих чувствах. По-видимому, в наше время еще не было хрестоматии. Мы читали все в подлиннике, и учили нас преподаватели, любившие хорошую литературу. Само собой разумеется, в средней школе изучались произведения советских писателей Горького, Шолохова, Фадеева и Маяковского. Ведь телевидения тогда не было, и передачи по радио начинались и заканчивались богом на земле – Сталиным (не то чтобы у меня тогда была какая-то критика по этому поводу – она пришла позже). Пока одни мои подруги по общежитию варили щи и кашу на керосинке, а другие устраивали встречи с кавалерами и, на мой взгляд, теряли понапрасну вечера и свободные дни, я предпочитала съесть свой рацион, а позднее пить сладкий чай с хлебом и маслом и читать. На экзамен по русскому языку я пришла со знаниями выпускника средней школы. Тех, кто не выдерживал этот экзамен, не допускали к дальнейшим экзаменам.

Здесь я добавлю два момента из истории моей учебы на рабфаке, продолжавшейся всего два года, так как меня зачислили сразу на третий курс. Было у нас два учителя по литературе в звании профессора: один из них, по фамилии Яхонтов, преподавал у нас только на третьем курсе, поскольку не мог преподавать в высшей школе из-за преклонного возраста. Он был маленького роста, улыбчивый, терпеливый, либеральный и очень вежливый. В перерывах он не успевал добраться до учительской, так как ему всегда казалось, что он забыл что-либо на столе. Он возвращался из коридора в класс и спрашивал у кого-нибудь из учеников, остававшихся в классе во время перерыва: «Товарищ Иванов, посмотрите, пожалуйста, не забыл ли я ручку на столе?» Иванов вставал со своего места, подходил к столу и говорил ему: «Нет, профессор Яхонтов, на столе ничего нет». Он выходил и тут же возвращался искать классный журнал или что-нибудь еще. Его уроки были интересными, и мы очень уважали его. Когда мы изучали произведения Максима Горького, он принес нам фотографии литературного кружка в Нижнем Новгороде и показал себя рядом с Горьким, когда они были молодыми членами этого кружка.

Однажды он принес нам наши сочинения после проверки и сказал: «Сочинение товарища Трахтман – самое интересное по содержанию, но по стилю оно напоминает дословный перевод с другого языка». По своей тактичности, он не спросил, чем это вызвано, но посоветовал мне писать короткими предложениями и пользоваться только теми словами и выражениями, которые я твердо выучила и уверена в их правильности. Он сказал, что с чтением русской литературы моя речь обогатится и со временем я сумею выражать свои мысли по-русски так же свободно, как на родном языке.

Последний год, год окончания рабфака, учил нас литературе профессор Покровский. С ним у меня вышел конфуз. Он вызвал меня к доске. В предложении, которое он продиктовал, было слово Наполеон. Я написала «Найпойлейон» с лишними буквами. Он не был обходительным и деликатным, как Яхонтов, он был человеком озлобленным. Он был моложе Яхонтова, но, по слухам, ему не разрешали преподавать в институте из-за взглядов или социального происхождения. У него была дочь моего возраста. Когда мы с Юлией пришли рассказать ему, что выдержали экзамен по русскому языку в педагогический институт и нам разрешили приступить к другим экзаменам, он не был рад этому и удивлялся, что мы прошли, а его дочь не сумела и ему пришлось послать ее в Ленинград, там экзамены был позже.

Вернемся к доске с «Найпойлейоном». Увидев количество ошибок в этом слове, он спросил: «Как ты, городская, интеллигентная девушка, сумела сделать столько ошибок в слове “Наполеон”?» Пришлось ответить, что я учу русский язык всего четыре года. «О, если ты четыре года назад писала справа налево, тогда тебе можно простить такое написание слова “Наполеон”», – сказал он. Вряд ли кто-либо, кроме Юлии и еще одного еврейского студента понял, что такое писать справа налево, но для меня это был конфуз: я не хотела, чтобы товарищи в группе считали, что я чем-то отличаюсь от них. Большинство учеников происходили из рабочих, приехавших на завод из деревни, лишь немногие были горожанами.

Однажды мы всем курсом пошли в парк Горького. Это большой, красивый и очень интересный парк. Когда я приехала в Москву, один из палестинских товарищей, Янкеле Гозлан (разбойник), муж Ани Сукеник, тоже работавший на автомобильном заводе «АМО», специально поехал показать мне одно из чудес Москвы – катание на льду вечером в парке Горького. (Этого молчаливого парня, прозванного в Палестине «разбойником» за блестящие глаза, арестовали, и он никогда не вернулся. Он оставил после себя жену Анну с дочкой, которые вернулись в Израиль и живут там уже больше двадцати лет.) Передо мной открылся чудесный вид, какого я в жизни не видела. На большой ярко освещенной площадке, покрытой льдом, радостно и ловко скользили на большой скорости юноши и девушки, одетые в спортивные костюмы всех цветов радуги. Среди них выделялась одна взрослая пара; они скользили не торопясь и беседуя между собой. Одежда, видимо, сохранялась в семьях и переходила от родителей к детям. Во всяком случае, в магазинах такой не было.

Мы с однокурсниками пошли на каток днем. Взяли напрокат коньки в раздевалке, надели их и вышли на лед. Некоторые привезли коньки из дома. Мои близкие подруги знали, что я никогда не каталась на коньках, но я не знала, что этому надо учиться, и делала, как все. Вдруг одна из девчат вскрикнула: «Смотрите, как Лена катается, она же никогда не каталась!» Тут я испугалась, поспешила сесть на скамейку, стоявшую в конце дорожки и больше не выходила на лед. Увидев, что я сижу в стороне, ко мне подошли два парня с нашего курса, повели меня на лед, взяли за руки, показали, как согнуть колени, как держать тело; и мы втроем заскользили по длинной дорожке. Трудно описать, как это было прекрасно. Я чувствовала, какое удовольствие для людей – заниматься этим видом спорта. Это было так, как будто у меня выросли крылья, и я лечу. Само собой разумеется, у меня не было условий для нормальной жизни молодой девушки. Это был только мимолетный взгляд на другой образ жизни, который существовал в те тяжелые годы. Но не для такой одинокой девушки, как я, далекой от мира, казавшегося мне странным и чужим.

Лето перед экзаменами в педагогический институт я провела в украинской деревне, в которой работал Бен-Иегуда как представитель коммунистической партии на МТС. Это была централизованная станция для обслуживания колхозов всего района. Когда Саля уходила в летний отпуск, она предложила мне поехать вместе с Димой, который был тогда двухлетним ребенком, и провести лето вместе в деревне у Мустафы (кличка Бен-Иегуды в КУТОВе, этим именем его звали для конспирации, и мы тоже привыкли). Я согласилась.