Воспоминания
Шрифт:
Я прохожу по городам, холодным и снежистым, как весенний, теплый ветер, неся радость, цветы, зажженные взгляды и иногда поцелуи. Но Юг мой, Юг, где он! Моя душа — южная!
Дошли ли до тебя вовремя вчерашние мои слова?
Уезжаю завтра вечером в Самару. Сегодня «Океания», и дерзну опять прочесть Руставели. Чаю и жажду тихих месяцев в Москве и Петербурге.
Обнимаю тебя, мое счастье прекрасное, мое сердце высокое. Твой К.
1915. XI. 4 Пенза. Вокзал. 2 ч. д.
Катя, радость моя, у меня столько было впечатлений в Саратове, что я не мог путем ничего написать тебе. Все же писал и Нинике тоже. Я очень-очень обласкан Саратовом. После ярославских глупцов и нижегородских дураков (я был кроток и с теми, и с другими) Казань и Саратов — два ярких пятна, два розовых цветника в саду. Мне радостно видеть размер моей славы и глубину влияния, остроту этого влияния в отдельных сердцах. Я не напрасно так люблю свои строки:
Свита моя — альбатросы морей, Волны — дорога моя.Я люблю эти отдельные, отъединенные, влюбленные в Красоту, пронзенные сердца. Для них стоит странствовать.
Иду все время в давке и тесноте. Но доселе ворожили мне добрые духи. Не знаю, как дальше. Я свеж, бодр, не нуждаюсь ни в каких возбудителях, кроме классических 10 египетских папирос и многих стаканов чая, ставшего моим единственным напитком (и за едой). Меня радует также, что я никогда (или почти до идеальности) не раздражаюсь ни на что.
Милый Черноглаз мой, у меня надежды — большие. Целую тебя и Нинику. Твой К.
1915. XI. 5. 7-й ч. в. Самара. «Гранд-Отель», № 20
Катя родная, сегодня у меня редкий праздник. Первое, что я получил здесь, это телеграмма от тебя и Мушки о получении монет для пленных наших и «обласканность дивными подарками», затем письмо от тебя, два от Нюшеньки и письма ее и твои, пересланные из Тифлиса. Еще не читал этих последних. Берегу до завтра. А то совсем опьянел. Еще письмо от Елены, от князя Звенигородского, от Некрасова — и — и всего писем 20! Я прочел только твое письмо новое, Мушки, и Елены, и благороднейшего князя. У меня весело кружится в голове. Мне радостно видеть и чувствовать любовь. Стоит, стоит и жить, и страдать, и работать во имя Любви.
Милая, до завтра. Я тебя особенно чувствую последние дни. Мой большой поклон Александре Алексеевне. Обнимаю тебя. Твой К.
1915. XI. 9. 8 ч. в. Уфа. «Сибирская граница», № 8
Катя моя милая, Катя родная, я весь день в радостном волнении, и рука моя не пишет, хотя я пью лишь вино любви, и это любовь душ, а не любовь лишь поцелуев, которых мало на моем пути, и я их не очень кличу.
Утром у меня был молодой татарин Сюнчелей, заведующий отделом мусульманских книг в здешней библиотеке. Он принес мне начертанный красивейшими арабскими знаками свой перевод моих стихов: «Будем как Солнце», «Египет», «Где же я» (из «Белой Страны»), «Ты здесь» («Ты цепенеешь как одалиска…»), — и уже один этот выбор показал мне изящество души. Сын Востока не может не любить Солнечника. Я горжусь и счастлив и мыслью своей улетаю к дням, когда мчался по степям князь Белый Лебедь Золотой Орды.
Я, кроме того, приехал в родной город: Уфа поразительно похожа на Шую. И встретил здесь Шухнина, фабричного инспектора Рокина, отлично знавшего моего отца, и мать, и Мишу и Гумнищи.
Вот, хоть нужно идти читать «Поэзию-Волшебство», хотел и не мог не написать этого. Скажи это Нюше, Леле, и Тане, и Александре Алексеевне. Я верю в звездные веления. Я верю в звезды. Катя моя. Беатриче моя. Твой К.
Сеаидо Сюнчелей — какой красивый звук!
1915. XI. 14. 7 ч. в. Пермь
Катя родная, сегодняшний день — фантазия. Вот где, среди снежных просторов, над широкою Камой, над равнинами, за которыми тянется на 15 верст сосновый бор, — и в торжественности своих решений — и в душевной взнесенности — я один, царственно один. Я убедил М. В. Долидзе уехать в Екатеринбург, добиться устроения там выступлений на обратном моем пути, а сам остался до ночи и еду в полночь, один, в Тюмень и в Омск.
Я бродил над застывшей рекой. Мысленно говорил с тобою, с Мушкой, с Еленой, с теми, кто любит меня в Грузии. Я смотрел на янтарно-хризолитные дали, где когда-то вот так бродили варяги. Я чувствовал, быть может впервые, все безмерное величие России, всю красоту ее, судьбинную, предназначенную.
Катя, я вернусь на декабрь — февраль в свои два дома, а в марте — апреле совершаю поездку с Меклером, уже ее организовавшим, — и вот точный путь: Петроград, Харьков, Екатеринослав, Оренбург, Томск, Барнаул, Новониколаевск, Иркутск, Благовещенск, Чита, Харбин, Владивосток, Хабаровск. 13 городов, и 13 ноября я подписал формальный договор, с неустойкой, что меня упасет от неожиданностей. Пасху буду в Японии. Меклер уже нанял помещения. Он был в Сибири 6 раз и знает ее и везде имеет связи. Я встретился с ним в твоем городе, Екатеринбурге, случайно, и с Н. А. Морозовым, которого он возил и ублаготворил всячески. Мы помирились. Буду писать, вернувшись — «Любовь и Смерть в мировой поэзии» и «Крестоносец Любви, Шота Руставели, певец Тамар». До поездки буду это читать в Москве. Милая, как далеко я от тебя, от вас, милые мои. Я целую тебя и радуюсь скорой встрече. Да хранит тебя и Нинику Тот, кто ведет нас всех. Обнимаю. Звучит колокол. Тону в пространстве. Твой К.
1915. XI. 15. 7 ч. в. Екатеринбург. Вокзал.
Не могу с тобой расстаться, Катерина Черноглаз. Дважды здесь пришлось скитаться И приеду в третий раз. Я мечусь вокруг Урала, Но еще настанет день, — И Сибирского опала Свет блеснет: мой путь — в Тюмень. «Ах, профессор!» Так, к Поэту, Говорят ко мне сейчас. «Можно Вашу взять газету?» И мельканье жадных глаз. Понимаю, знаю, девы, Вам хотелось бы огня, И влечете Вы в напевы, Одинокого, меня. Но мои златые кудри И огонь зеленых глаз Подойдут ли к Вашей пудре, Не чрезмерны ли для Вас? Я уж лучше, допивая Свой лимонный крепкий чай, Поспешу от Вас до края, Где есть радость невзначай. А пока — привет любимым. Я волшебно одинок. Путь бежит огнистым дымом. Чу! Второй дают звонок!1915. XI.16. Вечер, 7 ч. Тюмень, «Россия» № 1
Катя милая, получил здесь открытку от тебя. Я услаждаюсь безграничной тишиной и полным уединением. Ты можешь мне позавидовать. Здесь люди не беспокоят. И единственные звуки, которые слышу, тиканье стенных часов в коридоре (такой домашний звук) и время от времени хоровое пение солдат. Они много поют во всех этих снежных городах. Пойду сейчас опустить письма и буду чувствовать себя наедине с звездами и Ночью. Целую тебя, родная. Твой К.
1915. XI. 18. 4-й ч. д. Тюмень
Катя милая, Нюша, верно, уже сообщила из вчерашнего моего письма о разных переменах в сроках и планах. Я еще в утомительной неизвестности — жду категорической депеши от Долидзе, может быть, что-нибудь из потерянных выступлений наверстаем. Пока же я решил 22-го начать обратный путь в столицы и не думаю, чтоб это изменилось. Тюмень — глухой городишко. Однако и здесь собрались слушатели и нашлись друзья, знающие меня по Москве и Парижу. Провел очаровательный вечер в изящном доме Колокольниковой и чувствовал себя чуть не в Пасси. Ведь вот никогда не знаешь, что где найдешь. Сегодня «Океания», которая везде завоевывает безошибочно. Обнимаю. Шлю приветы. Твой К.