Чтение онлайн

В начале сентября месяца в городе сделалось известным, что наследник цесаревич Николай{114}, путешествовавший в то время по России, будет и в Екатеринославе. Все переполошились, не зная, чем ознаменовать приезд молодого наследника. Дворянство наконец решилось дать бал и испросило на то соизволение государя императора. Когда это соизволение состоялось, то дворяне, никак не предполагавшие, что их предложение будет принято, забили тревогу, как бы лучше и достойнее себя устроить этот бал. Помещение для бала, конечно, избрано в Дворянском доме, так называемом Потемкинском дворце, расположенном почти за городом, с роскошным парком, выходящим на берег р. Днепра. Бальная зала в этом доме была громадных размеров, в два света, с хорами, но с голыми, нештукатуренными, загрязненными стенами, наводящими тоску. Сколько-нибудь облагородить и освежить этот зал было необходимо. За это дело взялся и. д. губернского предводителя дворянства.

Добрейший мой тезка губернский предводитель дворянства Андрей Михайлович Миклашевский в то время вышел уже в отставку и вслед за графом Сиверсом выехал в Харьков и харьковские свои имения. Место губернского предводителя дворянства занимал временно, впредь до выборов, исправляющий должность отставной штабс-капитан Николай Дмитриевич Милорадович. Сей отставной штабс-капитан, несмотря на свою глупость, был преисполнен гордости и чванства. Эти его свойства послужили моему столкновению с ним при вопросе о приведении зала Дворянского собрания в порядок, и я от устройства зала категорически отказался.

Наследник прибыл в город 1 октября 1863 года. Железных дорог тогда еще не было, и весь царский поезд в дорожных экипажах, на лошадях, прямо с последней станции, т. е. не заезжая на отведенные квартиры, подъехал к собору, где почти вся интеллигенция города поджидала его приезда. Звон колоколов и оглушительное «ура» возвестили момент прибытия, и вслед за этим подскакал фельдъегерь, остановившись, впрочем, в стороне. Следом за ним открытая коляска наследника, а затем коляски свиты. Поздоровавшись с встретившим его предводителем дворянства (но только не с Милорадовичем, а с настоящим — не помню, кто тогда был [39] ), так как губернатор встретил его на границе губернии, наследник под руку с кем-то из свиты, смеясь и разговаривая, прошел довольно большое расстояние от церковной ограды до собора. Смеялся же он тому, что был, как арап, черный от пыли; когда он отер лицо своим платком, то платок стал совершенно черным; посмотрев на него, он просто расхохотался!.. Ни важной осанки, ни напускной солидности не было заметно в приемах юного наследника — но всякий, смотря на него, невольно восхищался его добрым, молодым и веселым лицом! Ведь ему только что исполнилось в то время 20 лет! (родился 8 сентября 1843 г.). Из собора наследник и вся свита его в тех же экипажах приехали в город на отведенные квартиры. Вся публика разъехалась и разошлась от собора тоже. Квартира наследнику отведена в доме Щербакова, как лучшем в городе, а потому во все пребывание наследника в городе наша улица сделалась самою многолюдною.

На другой день состоялся бал; на этот бал по особо пригласительным почетным билетам было приглашено свыше 500 человек; был приглашен и я с женою.

Описывать бал теперь очень трудно. Многие подробности позабыты. Помню только, что танцевали немало, но мало было танцующих, т. е. ровно столько, сколько нужно для приличной обстановки. Все пары были назначены заранее. Танцующие занимали очень небольшое пространство посреди залы. Вся же остальная публика огораживала эту середину живою сплошною оградою и смотрела на танцующих, как на театральное представление. Наследник протанцевал все назначенные кадрили со всеми хозяйками бала. Бал, собственно говоря, был мало одушевлен и закончился рано. Мы же раньше конца бала оставили его.

Губернатор Извольский ждал себе перевода в Курскую губернию. Перевод этот в действительности скоро и состоялся, и Извольский уехал. Проводов этого губернатора я решительно как-то не припоминаю. Да сомневаюсь, и были ли они?! Извольский уехал как-то незаметно, невзначай. Я даже не помню, оставался ли он для встречи наследника цесаревича или поспешил для таковой в г. Курск.

После Извольского губернатором у нас был контр-адмирал Григорий Алексеевич Вевель-фон-Кригер, пробывший в Екатеринославе всего 1 1/2 года. Отношения у меня с ним были не из добрых, вследствие столкновений моих с Милорадовичем, который при Кригере продолжал исполнять должность предводителя дворянства.

В начале декабря месяца этого года я на десять дней ездил в Ростов для освидетельствования работ по острогу, и в мое отсутствие было получено письмо из Москвы.

Письмо это было от зятя моего Александра Павловича Иванова, с уведомлением, что дядя Александр Алексеевич Куманин умер и оставил мне в наследство 3 тыс. рублей. Но вот выдержка из самого письма Иванова: «По духовному завещанию покойного дяди Александра Алексеевича Куманина назначено выдать Вам три тыс. рублей билетами. Для получения этой суммы необходимо или личное Ваше присутствие в Москве, или чтобы Вы прислали доверенность на чье-либо имя, если угодно, то хотя на мое». Письмо это было писано от 4/XII и не обозначало дня смерти доброго моего дяди, истинного благодетеля всего нашего семейства, но, сколько мне помнится из разговоров, смерть дяди последовала в начале сентября месяца 1863 г.

Доверенность на получение денег я послал Александру Павловичу Иванову только 21 января уже 1864 года. Что было причиною этой медленности, теперь не помню, вероятно, я сам подумывал ехать в Москву, но, вероятно, этому что-нибудь воспрепятствовало. Этим и закончился 1863 год, и наступил 1864-й.

Первые три месяца наступившего нового года прошли незаметно в обычных занятиях; в конце марта я получил от зятя Александра Павловича Иванова по почте пакет с деньгами, и при этом получении случился между мною и губернским почтмейстером Плотниковым пресмешной эпизод, который и опишу здесь.

«Глуп как Плотников» — была у нас в Екатеринославе общая поговорка. И, действительно, глупость Плотникова доходила до геркулесовых столпов. С последних чисел марта, как теперь помню, в Екатеринославе наступили не только теплые, но даже жаркие дни, таковой день был и 1 апреля. В доме почтовой конторы производились строительные работы, над которыми я надзирал и, бывая в конторе ежедневно, часто встречался с Плотниковым. По причине жаркого дня я надел для легкости без сюртука прямо летнее пальто, коротенькое, в виде нынешней тужурки, и встретился на работах в почтовой конторе с Плотниковым, который еще в халате, но в шинели, надетой сверху, расхаживал по работам. Поздоровавшись с ним, я, между прочим, сообщил, что я к нему с просьбой, причем показал повестку. Он сказал, что, одевшись, сейчас выйдет в контору и выдаст мне пакет, а до тех пор просил меня в свою квартиру. Конечно, я пошел за ним.

— Человек, сними с Андрея Михайловича пальто, — было первым словом Плотникова, когда мы вошли в переднюю и когда он сбросил с себя шинель и остался в халате. Я уклонился от этого, показав ему, что у меня под пальто не было сюртука. «Как же это вы ко мне в дом войдете в пальто?..» — «Что?.. Да я в этом пальто у губернатора бываю». — «У губернатора? Ну в таком случае, милости просим и ко мне».

Мы пришли и уселись в гостиной: он в халате и на диване, а я возле на кресле. Он долго смотрел на меня и на мое (весьма приличное) пальто и проговорил: «Так вы и у губернатора бываете в этом пальто?» — «Да, и у Извольского, и у графа Сиверса; конечно, не в гостиной, а в приемной и кабинете неоднократно бывал». — «Вот видите ли, не в гостиной же!»

— Так что же мешает нам перейти из гостиной в другую комнату?

— Да уж лучше перейдемте в кабинет.

— Как же это, Николай Иванович (кажется, его звали так, а впрочем, не помню), понять? Вот вы меня и в своей гостиной, и в своем кабинете принимаете в халате, ведь я тоже могу почесть это за невежливость с вашей стороны?

— Ах да, извините, — тут он ударил себя по лбу, — ей, человек, одеваться!

— Но уж только не при мне; это, пожалуй, выйдет еще неприличнее.

— Так как же быть?.. Эй, человек, перенеси все платье в спальню!

— Не беспокойтесь, не беспокойтесь, одевайтесь скорее, я лучше сам выйду в гостиную.

— Нет, уж только не в гостиную, а лучше в залу, ведь она тоже служит у меня приемной.

Я перешел в залу, внутренне и даже наружно хохоча. Вскоре туда же явился и одетый Плотников, и мы пошли с ним в почтовую контору, где я под расписку и получил от него присланный мне денежный пакет. В рассказе этом я ничего не прибавил и ничем не прикрасил. Так вот каких оригиналов случалось мне встречать!

В половине июля месяца я прочел в газетах неожиданное и очень прискорбное для меня известие о смерти брата Михаила Михайловича. Это краткое газетное известие так поразило меня, что я сейчас же написал письмо к брату Федору Михайловичу, прося его в подробности известить меня о случившемся несчастье. На это письмо свое я вскоре, а именно в первых числах августа, получил письмо от брата Федора Михайловича от 29 июля. Письмо это лучше меня разъяснит все подробности смерти брата Михаила Михайловича, а равно и положение, в котором осталось его осиротелое семейство. Вот письмо это, привожу его в точнейшей копии{115}: