Чтение онлайн

Деловые таланты Гольдмерштейна помогали мне и позже.

Летом 1919 года пошли слухи о движении на Украину Добровольческой Армии. Большевики видимо нервничали. Заработала «Чека». Ходили разные слухи об ужасах, творящихся в застенках этого учреждения. Однажды утром прибежала к нам взволнованная жена Гарфа и сообщила, что ночью арестовали ее мужа и увезли неизвестно куда. Время было опасное. Нужно было действовать немедленно. Я решил идти к премьеру. Он принял меня без задержки. Выслушал мои объяснения о том, что Гарф выдающийся инженер, никакой политикой не занимается и не может представлять никакой опасности для коммунистической власти. Премьер внимательно все выслушал, сделал какие-то заметки и обещал выяснить дело. Я вышел обнадеженным. Рассказал все жене Гарфа. Начали ждать. Время шло, о Гарфе ничего не было слышно. Случай ускорил все дело. Как-то иду по Фундуклеевской улице и встречаю Козьмина в военной форме с красным бантом. Козьмин состоял преподавателем Киевского Политехнического Института примерно в то же время, как и я начинал там мою профессорскую деятельность. Позже он был уволен из Института за какие-то недочеты в финансах Институтских мастерских, которыми он заведывал. Он переселился в Петербург и занялся там изданием журнала «Мельник». Иногда заходил к нам. Для меня он был мало интересен, но дети встречали его с восторгом — он был большой мастер рассказывать детские истории и показывать фокусы. После большевистского переворота он стал ярым коммунистом.

При встрече на Фундуклеевской улице он рассказал, что теперь заведует снабжением Юго-Западного фронта большевистской армии. Очевидно, он делал у коммунистов большую карьеру и я решил это обстоятельство использовать. Рассказал ему об аресте Гарфа, которого он когда-то знал, и просил о помощи. Он сразу согласился и мы направились в какое-то большевистское учреждение, помещавшееся в подвальном этаже Первой Гимназии. С нами говорил молодой еврей, почти мальчик. Козьмин назвал ему себя и меня и объяснил ему, что мы зашли к нему по делу Гарфа, которого мы оба хорошо знаем и можем поручиться, что он ничего против «Партии» не предпримет. Большевик взял телефон и начал разговор с кем то третьим. Он назвал наши имена и объяснил, что мы оба за Гарфа ручаемся. Мы не знали, что отвечали с другого конца, но после короткого разговора наш большевик положил трубку и сообщил нам, что Гарф будет освобожден. Чего не мог сделать премьер, сделал в пять минут молодой человек в подвальном этаже Первой Гимназии.

В тот же день мы услышали, что Гарф освобожден, а на другой день он мне рассказывал о своем приключении. Он сидел в общей камере. Там было довольно много заключенных, но каких-либо заметных лиц не было. Сидели мелкие спекулянты, укрыватели разных товаров и просто мелкие жулики. Некоторых вызывали для допроса, с которого обычно не возвращались. Очевидно шла быстрая расправа.

Еще в самом начале деятельности Академии я заявил моим коллегам, что в связи с организацией Института Механики было бы желательно осмотреть соответствующие институты в Западной Европе и Соединенных Штатах. Но то было беспокойное время и решили вопрос пока отложить. Когда, уже при большевиках, выяснилось, что правительство довольно щедро снабжает Академию деньгами, я вновь поставил вопрос о командировке. Собрание отнеслось к моему предложению сочувственно и ассигновало на мою командировку пятьдесят тысяч карбованцев. Но что можно было предпринять с этими деньгами? За пределами Украины карбованцев никто не принимал. Я опять обратился к премьеру и рассказал ему о моих планах поездки и о затруднениях с деньгами. Премьер выказал большой интерес к моему плану, сейчас же распорядился об изготовлении для меня заграничного паспорта и о размене моих карбованцев на иностранную валюту.

Только позже я понял, почему премьер так заинтересовался моим планом. Уже когда я жил в Америке, меня там посетил мой школьный товарищ физик Иоффе. Он рассказал, что коммунисты приставили к нему «секретаря», который следил за всеми его передвижениями, а также выполнял другие поручения партии. Очевидно, было намерение и ко мне приставить «секретаря». Тогда большевистским агентам было не легко проникать в Европу и положение «секретаря» облегчало дело.

Возвращаюсь к моему плану. Дело с банком обстояло хуже — там не нашлось никаких иностранных денег кроме австрийских крон, а кроны, после падения австрийской монархии, казались не лучше наших карбованцев. Все же я предпочел кроны и после оказалось, что я не ошибся — кроны, хотя и по низкому курсу, можно было разменивать в Западно-Европейских странах.

В конце июля услышали мы, что Добровольческая Армия заняла Харьков. Освобождение от большевиков приближалось и к нам. Потом узнали, что большевики начали вывозить из Киева офицеров запаса. Сейчас же после прихода в Киев большевики организовали перепись офицеров и у меня тогда же встал вопрос, являться ли мне на эту перепись? Как профессор я освобождался от всяких призывов, но как прапорщик запаса должен был заявлять в канцелярию воинского начальника о всех переменах своего адреса и эти сведения большевики могли иметь в захваченной ими канцелярии воинского начальника. На перепись я тогда явился и теперь, уходя из Киева, большевики могли бы меня забрать. Я решил «скрыться». Попросил в Академии выдать мне удостоверение, что получил отпуск для поездки заграницу и что премьером выдан мне заграничный паспорт. Копию этого удостоверения я оставил жене, а с подлинником и заграничным паспортом отправился к знакомым, жившим в уединенном месте в 30-ти верстах от Киева вблизи Ковельской железной дороги. Когда-то эти знакомые имели там имение, но крестьяне имение уже поделили и оставили владельцам только дом с небольшим участком земли.

В доме, кроме хозяев, я застал целую группу людей, имевших основание скрываться от большевиков. Пришел я не с пустыми руками, принес несколько фунтов сахару, которые передал в общее пользование — жили коммуной. Мы не оставались праздными, нашли работу. На земле хозяйки поспела пшеница и мы занялись ее уборкой. Я оказался единственным «косарем». Умение владеть косой, приобретенное в юности, теперь пригодилось. Я косил — остальные сгребали и вязали снопы. Так прожили мы с неделю. Меня посетил сын — принес смену белья и записку от жены. Жена писала, что к нам на киевскую квартиру являлся офицер, спрашивал обо мне. Жена сказала, что я уехал и показала оставленные ей документы. Офицер этим удовлетворился и ушел.

Возвращаюсь к моей жизни в деревне. В конце недели произошло событие нас сильно взволновавшее. К нам явилось несколько большевистских кавалеристов под командой офицера. Был уже вечер. Кавалеристы занялись на кухне изготовлением своего ужина. Офицера мы усадили к своему столу, ужинали с ним и угощали его чаем. Он участвовал в общем разговоре, но о цели своего посещения не говорил ничего. Спать его уложили в моей комнате. Он видимо нам не очень доверял и укладываясь спать положил свой револьвер под подушку. Утром, не ожидая, чем все это кончится, я ушел подальше от Киева в село Бабинцы, где мы проводили предыдущее лето. Хозяйка встретила меня радушно, позволила остановиться на несколько дней в ее доме, рассказала, что жить в деревне становится все труднее, купить на деньги ничего нельзя. Можно жить только меняя вещи на съестные припасы, по скоро и менять будет нечего. Я знал, что в деревне за деньги ничего получить нельзя и, уходя из Киева, захватил какой-то кусок материи. Теперь он пригодился, можно было кое-что выменять и мой неожиданный визит не отягощал хозяйку.

Прожил я в Бабинцах три дня. На третий день, гуляя в соседнем лесу, заметил странную толпу людей с узлами и корзинами, пробиравшихся лесными тропинками. Прийдя домой услышал радостную весть: Киев занят Добровольческой Армией, а виденные мною в лесу люди — это убегающие сторонники коммунизма. На следующее утро я отправился в Киев. Никаких средств сообщения, конечно, не было, но сорок перст пешего хождения в то время меня не очень затрудняли. За два года революции приходилось шагать немало. К вечеру пришел в Киев. Город ожил. По главным улицам двигались массы людей с радостными лицами. Появилось немало офицеров, которые вероятно скрывались в большевистское время.

В несколько дней исчезли все следы большевиков. Убрали многочисленные памятники Марксу, Энгельсу, Ленину и другим деятелям коммунизма. Исчезли разные большевистские объявления. На углах дежурили солдаты Добровольческой Армии. Везде царил полный порядок. В Киеве, оказалось, проживало немало артистов, уехавших на юг из голодавших Петербурга и Москвы и скоро открылся оперный театр. Давались оперы при участии самых известных в России певцов. В Киеве началась оживленная жизнь. Казалось наши испытания кончились.

Конечно, не для всех был радостен приход добровольческой армии. До нас доходили слухи, что евреям, сотрудничавшим с большевиками, приходилось плохо, что все еврейское население обложено какими-то поборами в пользу добровольческой армии. Происходили и еще более страшные дела. Однажды я увидел на улице большую толпу людей, главным образом молодежи, шедшую за город под сильным конвоем. Говорили, что это большевики, которых вели на расстрел и это казалось тогда вполне правдоподобным. При добровольческой власти открыли для осмотра публикой подвалы, в которых производились большевиками истязания и расстрелы их жертв. Я туда не пошел, а отец ходил и осматривал эти подвалы. Рассказывал, что в каждом из них он видел цементную стену с кровавыми пятнами и с желобом на полу для стока крови. Он был убежден, что там убивали людей.

Положение Академии при Добровольческой власти было неясным и по просьбе Общего Собрания я отправился к комиссару по учебным делам, профессору Спекторскому, которого встречал еще в Гёттингене в 1906 году, а позже виделся с ним, как с ректором Киевского университета. Принял он меня очень холодно. Ему видно досадили «Украинские Самостийники» и от поддержки Академии он определенно отказался, ссылаясь на общее постановление Правительства — не признавать ни Украины, ни созданных украинцами учреждений. Все это я доложил собранию Академии. Оно решило продолжать хлопоты и послало меня в Ростов для переговоров с Правительством Добровольческой Армии.