Чтение онлайн

Вероятно по топ же причине и Тулаев не женился, хотя средства к жизни у него должны бы быть порядочные. Он имел 1800 десятин хорошей земли под лесом и с сотню душ крестьян. С таким состоянием в России всегда можно проживать без нужды. По здесь не Россия, а Грузия; здесь попадаются помещики и побогаче Тулаева, которые живут немного чем лучше своих буйволов, пребывающих в затхлых буйлятниках. Тулаев жил в своем домике, хозяйственно обставленном, но скудно и грязно. Он жаловался на плохие дела, объясняя их тем, что лес дает мало, а крестьяне и того меньше. Раза три-четыре в год, по большим праздникам, к нему приходят из деревни несколько мужиков с поздравлением, приносят ему пару или две кур, иногда и барана, а господин должен их за это угостить многими тунгами вина: мужики выпьют вино, и тут же зажарят или сварят своих кур с бараном, съедят их и уйдут назад в деревню. Тем почти и ограничивались отношения помещика с его крестьянами.

В августе месяце стали ходить слухи, что в окрестностях Приюта завелась шайка разбойников, которые сильно пошаливают: зарезали духанщика, бесцеремонно разъезжают по почтовой дороге, тут же останавливаются на роздых в ожидании добычи, спокойно пасут своих лошадей, стреляют по проезжающим и все это днем, в виду казачьего поста и большой деревни военного поселения. По свидетельству местных жителей, подобных проказ не водилось в здешней окружности со времени вступления русских войск в Грузию.

Однажды, мы только что встали от обеда, часу в пятом, как услышали отчаянный вопль, и к нам во двор прибежал татарин, в изорванной одежде, весь в крови, с криками: «кардаш! кардаш!» что значит по-татарски брат. Он так задыхался, что едва мог говорить; однако мы кое-как поняли, что он со своим братом муллой возвращался в кочевку из Тифлиса, куда они водили на продажу скот; недалеко от Приюта на них напали восемь человек разбойников, ограбили их, забрали деньги, лошадей, брата застрелили, а его самого схватили, завязали глаза и потащили в овраг вместе с телом брата. Водили его долго, потом стали рассуждать, что с ним делать и куда им теперь идти; а татарин тем временем сдернул платок с глаз и потихоньку от них удрал. Они кинулись его догонять, но по оврагам, трущобам, за камнями, лесом, потеряли из виду, и татарину удалось добраться до Приюта.

В тот самый день у нас кстати обедали Тулаев и участковый заседатель князь Аргутинский, приехавший ко мне по делу, с десятком конных чапаров. Мой сын сейчас же всех их посадил на лошадей и, взяв еще с поста трех казаков, отправился на розыск по указаниям татарина. Этот последний, совсем еще растерянный, повел их не на место убийства, а в лес, откуда ушел, под конец спутался и никак ничего, не мог найти. Между тем смерклось, и, так как разъезжать в темноте наобум, по кручам, обрывам, непроходимому лесу, не привело бы ни к чему путному, они решили отложить поиски до следующего дня. Однако же на возвратном пути они напали на след: потоптанную лошадьми траву и на ней резкую полосу, по которой тащили мертвое тело. След привел к окраине глубокого оврага, куда ночью спускаться было невозможно без риска сломать себе головы, свалиться в пропасть и поломать лошадям ноги о пни и корни деревьев. Здесь же нашли папаху убитого, и должны были этим ограничиться.

На другой день поиски возобновились, но разбойников не настигли; а на дне глубокого оврага, в грязи, нашли труп убитого муллы. Поселяне перенесли его в приютскую казарму. На груди его, под чохой, хранилась книжка с выписками из корана и девять рублей денег, уцелевших от разбойничьих рук, захвативших у него двести рублей, вырученных за продажу скота. Тем дело и кончилось. — впрочем только с разбойниками, а с их потерпевшими жертвами, напротив, только с этого началось. Пошло следствие, приехал заседатель, задержал убитого и живого, наводил справки, ожидал прибытия лекаря для медицинского освидетельствования: лекарь не приехал. Наконец, через неделю, заседатель взял с родственников пострадавших татар посильную подачку и отпустил обоих братьев, — убитого полуистлевшего и живого полумертвого. Любопытно то, что заседатель нашел что взять даже с человека, уже ограбленного разбойниками. Надо полагать, что, если бы человек, имевший дело с заседателем, попался к разбойникам, едва ли они нашли бы у него что-нибудь кроме собственной кожи. Разбойники, убившие муллу, в ту же ночь украли у Тулаева из конюшни две лошади. Значит, отдохнув поблизости в лесу, они преспокойно вернулись снова на прежнюю почтовую дорогу за новыми заработками.

С наступлением осени наступили и мои служебные разъезды. Оставив жену мою с семьей еще в приюте, я с зятем моим Витте и сыном Ростиславом поехал чрез Манглис на Цалку. Лорийскую степь, и оттоле прямою дорогою в Александропольский уезд. Там меня в то время занимали две водопроводные канавы, под названием Боздаганской и Музуглинской, которые оживили большое пространство пустынной и плодородной степи, и открыли весьма удобное место для поселения до трехсот семей. Чуть ли эти канавы не были единственными, достигшими тогда цели их проведения. Не знаю, поддерживаются ли они теперь.

Я остановился на несколько дней в Александрополе, откуда ездил осматривать канавы, находящиеся невдалеке от него. На Музуглинской, в 25-ти верстах от города, меня неожиданно встретил нарочно приехавший из Сардар-Абада ко мне тамошний участковый заседатель Квартано, старый мой знакомый, еще с 1837-го года, но Пятигорску. Хотя должность участкового заседателя не совсем соответствовала его летам, — так как он сам считал себе за семьдесят, а князь Александр Иванович Барятинский (будущий наместник), очень любивший его, как веселого, приятного собеседника, насчитывал ему почти Мафусаилов век, — однако он был необыкновенно подвижной, живой старичок, вполне сохранивший бодрость телесную и душевную. Жизнь Квартано была сплетением самых необычайных авантюр. Но происхождению испанец, хотя родившийся в России, человек совершенно порядочный, образованный, знавший множество языков, он в молодости служил офицером в гвардии. Но вздумалось ему повояжировать. Взял отпуск и поехал за границу, объездил всю Европу, завернул в Испанию, нашел там своих родственников, какие-то дела по наследству, и там засел на много лет, забыв о своем отпуске и русской службе. Похождения его в Испании были самые разнообразные и превратные. Сначала ему везло, потом не повезло. Он путался в политические дела, в заговоры, ловеласничал, дрался на дуэлях, подвергался многоразличным неприятностям, попадал в самые безвыходные положения, вывертывался из них и снова попадался. Раз даже попал в инквизицию, тогда еще деятельную в Испании (в первой четверти века), сидел в подземелье, даже испытал слегка удовольствие инквизиционных пыток, но и оттуда как-то успел выскочить. Поступил в военную службу и, по тогдашним сумятицам в Испании, воевал со всякими врагами, чужими и своими; опять замешался в какую-то революцию, кажется Риего Нунеца, и опять попал в Мадридскую тюрьму, на этот раз очень серьезно, потому что его приговорили к расстрелянию. В таком печальном обстоятельстве, ему каким-то образом удалось дать о себе знать русскому посланнику, к которому он обратился как русский подданный и офицер, с просьбою о заступничестве. Посланник заступился, выручил его и отправил прямо в Петербург. Из Петербурга Квартано без дальних проволочек препроводили на Кавказ, в Нижегородский драгунский полк солдатом, кони он пребывал пятнадцать лет. Все эти злоключения нисколько не изменили его всегда веселого, беззаботно-добродушного характера. В полку он был любим товарищами и в приятельских отношениях с тогдашним полковым командиром Безобразовым. По производстве в офицерский чин, уже в преклонном возрасте, он послужил еще в полку несколько времени, потом перешел в гражданскую службу, проходил разные маленькие должности и наконец встретил меня на Музуглинской канаве в сане участкового заседателя. Впоследствии он поступил в мое управление лесничим, а затем пристроился на службу по провиантской части.

Главное достоинство Квартано заключается в том, что он преинтересный рассказчик неистощимого запаса анекдотов, всяких курьезных проделок и историй, которые он умеет мастерски передавать. Ему теперь далеко за восемьдесят, если не более; но не смотря на свою бурную, неудачную жизнь, ему все еще очень не хочется умирать. Он с грустным видом, потихоньку сообщает добрым знакомым о своем желании, чтобы на его могильном камне была сделана надпись:

В нашем путешествии такой спутник был истинной находкой.

Ехали мы в Александрополь и обратно, прямыми дорогами, часто совсем непроездными, почти все верхом; карабкались по горам, трущобам, обедали в степи, в лесах, у ручьев, ночевали в кибитках и буйлятниках. В иных деревнях попадались и сносные квартиры, где мы даже устраивали преферанс. Заезжали в аулы, кочевки, греческие, армянские, молоканские, татарские поселения. На половине дороги, между Амамлами и Кишлагом, видели памятник Монтрезору, убитому в 1804 году, сооруженный Воронцовым. Однажды пришлось нам заночевать в глухом, диком месте, в горах. Усталые от трудного пути, поздней ночью, мы уселись в пустой сакле пить чай. Вдруг в ночной тишине раздался резкий звон почтового колокольчика; мы удивились, что в такую пору и в таком месте кто-нибудь может ехать на почтовой тройке; но еще более удивились, когда уездный начальник, участковый заседатель и другие чиновники, провожавшие меня, очень серьезно заявили, что никто не едет.

— Как не едет? Да ведь это почтовый колокольчик! Слышите как громко раздается!

— Слышим; не раз уж слышали, только это никто не едет.

— Да откуда же колокольчик? Где он звонит? Ведь это же не эхо какое-нибудь!

— Какое эхо! Разве может быть такое эхо. Бог его знает, что это такое!

И чиновники только разводили руками в знак своего полнейшего недоумения, а на дальнейшие расспросы рассказали следующее. По свидетельству всех окружных местных жителей, здесь прежде никогда не было слышно никакого колокольчика. Лет десять тому назад, этими местами, по брошенной ныне дороге внизу, в долине, проезжал ночью почтовой тройкой на перекладной с колокольчиком комиссариатский чиновник; на него напали разбойники и убили его и ямщика. С тех пор по ночам стал здесь раздаваться звон почтового колокольчика, и так громко, что слышен в горах на далекое расстояние. Позвонив несколько минут, он умолкает, а потом опять начинает звонить, и так продолжается до рассвета, когда звон совсем прекращается, и днем его никогда не слышно. Из любопытства, по этому поводу уже наводили справки, расспрашивали жителей, но решительно не могли добиться никакого удовлетворительного объяснения; общее убеждение стояло на том, что этот таинственный звон происходит не от мира сего, и есть прямое последствие убийства комиссариатского чиновника, ехавшего на тройке с колокольчиком.

В конце сентября я возвратился в Тифлис, куда уже давно переехало мое семейство из Приюта. Два дня спустя последовало достопамятное для страны событие: 25-го сентября Тифлис торжественно встречал прибытие путешествовавшего по Кавказу и Закавказскому краю великого князя Наследника Цесаревича Александра Николаевича, ныне царствующего Императора. Грузия в первый еще раз по присоединении своем к России принимала такого гостя из русской царственной семьи, да еще и наследника престола. Я, вместе с прочими официальными лицами, ожидал от трех до шести часов в Сионском соборе приезда его высочества. Шествие, в сопровождении громадной толпы, со всеми амкарскими цехами с их значками и атрибутами, двигалась медленно. По совершении молебствия экзархом Грузии Исидором (нынешним митрополитом Петербургским), Наследник отправился в открытом экипаже с князем Воронцовым в дом наместника. На следующий день я представлялся в общем приеме его высочеству, а затем обедал на парадном обеде у наместника. На третий день вечером дворянство давало раут в караван-сарае, близ темных рядов. Обширная, крытая площадка посреди здания караван-сарая, окруженная внутри грязными лавками, была превращена в великолепную залу, роскошно разукрашенную зеленью, цветами, деревьями, коврами, фонтанами с бьющими из них струями красного и белого кахетинского вина, имевшую при ярком освещении действительно волшебный вид. Наследник казался очень доволен, со многими милостиво разговаривал, особенно любезно с дамами. Он потешался некоторыми грузинскими проказами по части пития и тостов в честь его августейшего присутствия с удивлением смотрел на подвиг кахетинского атлета, старого князя Гульбата Чавчавадзе, когда тот, за здравие и многолетие дорогого гостя, выпил залпом огромный турий рог вина, почерпнутого из фонтана, не отнимая губ от рога до последней выпитой капли. В разговорах с иными лицами Великий Князь иногда добродушно улыбался при наивных выражениях, не совсем привычных для его слуха. Так, обратившись к одной почтенной туземной княгине, вдове заслуженного генерала, плохо говорившей по-русски, которая стояла в числе многих других дам на невысокой эстраде, не слишком прочно устроенной, Наследник спросил у нее: — Не боится ли она там стоять, как бы не подломилось, не лучше ли сойти вниз? — Княгиня с апломбом отвечала: