Чтение онлайн

В октябре к нам приехал сын мой Ростислав, здоровый и довольный своей службой: рана его на ноге, хотя не серьезная, часто однако напоминала о себе. Военные действия прекратились на зиму, и он воспользовался свободным временем, чтобы повидаться и пожить с нами несколько месяцев, занимаясь при этом у начальника артиллерии. В ноябре я ездил ненадолго в колонию Мариенфельд, все по поводу канавы. В этом же месяце произошло приятное событие для Тифлисского общества, именно открытие итальянской оперы, выписанной князем Воронцовым для усугубления водворявшейся цивилизации Грузии. Я не был на первых представлениях, предоставив это удовольствие моим детям, которые остались ими очень довольны. 22-го того же месяца я присутствовал на приеме князя, возвратившегося в Тифлис, не совсем еще оправившегося от продолжительной лихорадки, сильно истомившей его; а чрез несколько дней был у него же на парадном обеде, в честь проезжавшего персидского посланника.

В этом году здоровье мое как будто несколько поправилось против прошлых лет, но память начала немного ослабевать. У бедной же жены моей к ее почти постоянным ревматическим страданиям присоединились еще по временам припадки головокружения, очень тревожившие меня. Осенью я получил давно запоздавший по долголетию моей службы орден Св. Владимира 3-й степени. Он мне напомнил мою раннюю молодость, когда почему-то именно этот орден св. Владимира составлял мечту моего честолюбия. Теперь же эта награда произвела на меня такое же впечатление, как и за три года перед тем полученный чин, — то-есть приятное тем, что здесь начальство относилось внимательнее к моим трудам, нежели на саратовском губернаторстве.

До весны, я провел время в обыкновенных моих служебных бумажных занятиях и обычном кругу нашего домашнего общества. В то время одним из ежедневных гостей моего дома, уже с давних пор, был майор Степан Васильевич Голенищев-Кутузов, внучатный племянник князя Смоленского, человек средних лет, хорошо образованный, но незначительного ума и способностей и не заключавший в себе ничего замечательного кроме странности преследовавшей его судьбы, о которой стоит упомянуть. По натуре своей, Кутузов был вполне поглощен земными инстинктами, особенно плотоугодием, составлявшим высшую цель и идеал его жизни. Жизнью своей он дорожил больше всего на свете, а затем хорошим обедом. Может быть, он и сделался таким частым нашим гостем потому, что тогда три повара на нашей кухне действительно были мастерами своего дела. Приходя к нам, он первым долгом потихоньку прокрадывался на кухню, чтобы навести справки об обеде и распределить для себя, какого кушанья брать больше, а какого меньше. Состояния у него не было, и все средства его заключались в службе, которая, не смотря на влиятельные связи в Петербурге и знатное родство, шла довольно туго. Особенное покровительство оказывала ему его близкая родственница, камер-фрейлина графиня Тизенгаузен. Он долго служил в гвардии, не слишком успешно и, засидевшись в чипе, пожелал подвинуться и отличиться, для чего перешел служить на Кавказ, где прямо попал в экспедицию и отправился воевать с горцами. Надобно было брать неприятельский аул, вызвали охотников, которых вышло довольно много, особенно юнкеров. Вышел и Кутузов, еще никогда не испытавший воинственности своего духа. Как старшего по чину, его назначили начальником охотников. Начался штурм аула. Сопротивление оказалось сильное, но охотники смело лезли на завалы, многие из них уже перебрались через них; еще немного времени, и аул был бы взят. Вдруг Кутузов ослабел духом, и скомандовал бить отбой. Охотники должны были бросить почти конченное дело и отступить обратно, что конечно ободрило горцев; огонь их усилился, и при отступлении почти все охотники легли лоском, в том числе погибло двести человек юнкеров. После того, разумеется, Кутузову пришлось отказаться от военных подвигов. Он приехал в Тифлис и начал перебиваться по маленьким гражданским должностям, но ему решительно не везло. Сам ли не уживался, или уж такая неудача, только он переменил множество мест. Служил недолго и у меня в управлении. Последней его должностью на Кавказе было место полицеймейстера в Эривани. Потеряв его, а вместе с ним и надежду на новое помещение, он поехал в Петербург под родственное крылышко графини Тизенгаузен, которая и доставила ему место, кажется, смотрителя военного госпиталя в Херсоне, но объявила, что протекция ее с этим кончается, и более она за него хлопотать не станет Кутузов водворился в Херсоне. Чрез несколько месяцев в госпитале оказались беспорядки, назначили ревизию, и однажды утром Кутузова нашли в его спальне мертвым, — он себе перерезал горло бритвой. Такая смерть человека в высшей степени жизнелюбивого чрезвычайно удивила всех знавших его; в ней как бы проявилось возмездие за погибших по причине его охотников: тогда побоялся смерти от руки неприятелей, и за то обстоятельствами жизни приведен к тому, чтобы умереть от собственной руки.

В этом роде был еще более поразительный случай, в начале Севастопольской войны, с капитаном генерального штаба С-м. Вскоре по открытии военных действий на турецкой границе. С-на, состоявшего при штабе г. Александрополе, послали с двумя или тремя сотнями казаков на рекогносцировку. Они наткнулись на сильный турецкий отряд, и С-н, недолго думая, поворотил коня вспять и ускакал в Александрополь, а все казаки, бывшие под его командой, погибли. На другой день, после спокойного сна, С-ну утром понадобилось побывать в штабе, находившемся через улицу, против его квартиры. Ночью шел дождичек, на улице было грязно, С-н велел оседлать лошадь, и верхом стал переезжать через улицу. Перед самым входом в штаб, из ворот соседнего двора выскочила курица, прямо под ноги лошади; лошадь испугалась, бросилась в сторону; С-н не удержался в седле, упал, ударился головой о камень, тут же захрипел и умер. Это было действительно странное совпадение; в нем как бы слышался голос не от мира сего: «ты не хотел умереть с товарищами твоими славной смертью от оружия врагов отечества, так вот умри же бесславно от курицы, посреди уличной грязи». Что ни делай, а уж своей судьбы не избежишь.

В апреле 1852-го года я предпринял разъезды в Елисаветпольский уезд и другие места. Был на образцовом хуторе, основанном бароном Мейендорфом в 12-ти верстах от Елисаветполя, по всем правилам агрономии. К сожалению, барон основал его на земле, бесспорно казне не принадлежавшей, к тому же не имел ни терпения, ни средств привести дело к концу, а потому чрез два года бросил его безвозвратно. В новых поселениях я нашел, что устройство их, хотя и медленно, но все-таки идет вперед. В Айрюмском участке, Елисаветпольского уезда, князь Воронцов поручил мне, вместе с членом Совета Коцебу и уездным начальником кн. Макарием Орбелианом, избрать и определить места для новых русских поселений, на землях весьма плодородных и на обширном пространстве. Эти земли находились в кочевом пользовании татар, без всякого на то права и даже без существенной пользы для них самих. Мы это дело привели в исполнение совершенно успешно, и теперь там водворены четыре большие, довольно хорошо устроенные раскольничьи деревни.

Оттуда мы направились в Делижанское ущелье, где мы осматривали производившиеся, по распоряжению князя-наместника, в речке Акстафе, горным инженером полковником Иваницким, золотые прииски. Труда и издержек было потрачено много, но успеха произошло очень мало. Нашли не золото, а только золотые блестки, и в таком малом количестве, что расходы на добывание золота, при дальнейшей разработке, не могли даже вознаградиться. Здесь следует заметить, что Шардон, путешествовавший по Кавказу еще за двести лет пред сим, упоминал в своем сочинении о признаках нахождения золота в недрах земли, во многих местах края; но и тогда, по тем же признакам и геологическим наблюдениям, полагал, что золота не может быть здесь много.

Затем я заезжал вновь на Гокчинское озеро и в Новый Баязет. Совершив нужное обозрение, возвратился я 19-го мая в Тифлис. В июне я отправился в Боржом, где в то время проживал и князь Воронцов, на летнем пребывании. Я пробыл там всего пять дней, и между служебными делами приятно проводил время у старого князя, слушая за обедами и по вечерам интересные его рассказы о людях и событиях прежнего времени.

По возвращении, к концу того же месяца, в Тифлис, я на другой же день выехал в Белый ключ, к ожидавшей меня семье, уже переехавшей туда на летнее житье. Лето мы провели на подобие всех предшествовавших лет, уже мною описанных, хотя с маленькими вариациями, не слишком важными. А в Тифлисе тогда случилось большое и важное несчастье с новопостроенным корпусным собором. Его давно уж строили, он стоил много трудов и денег, снаружи был совсем окончен, и скоро должен был сделаться красивейшей из Тифлисских церквей. Главный его архитектор, итальянец Скудиери, пользовавшийся доверием наместника и бесспорно человек с талантом [109] , для осмотра построек взобрался на самую верхушку купола, вместе с подрядчиком и другими людьми. Мгновенно купол рухнул, и все величественное здание разрушилось, как карточный дом, завалив, кроме людей, бывших на куполе, еще много других, работавших внизу. Говорили, будто бы несколько дней слышались стоны, раздававшиеся из-под развалин: но никакая помощь была немыслима, по невозможности скоро расчистить такую громадную массу. С тех нор прошло уже много лет, новый собор все собираются строить, для него давно отведено место, не прежнее, на Александровской площади, а другое, между гимназией и домом наместника; но собора все еще нет как нет [110] .

В августе зять мой Ю. Ф. Витте был командирован, по распоряжению наместника, в Москву, по случаю бывшей там сельскохозяйственной выставки. С ним поехали жена его, дочь моя Екатерина и внук и внучка — дети моей покойной дочери Елены. Отец их, П. А. Ган, пожелал их взять к себе. Мне с женой тяжело было прощаться с ними, особенно с малолетним внуком Леонидом, которого мы уже не рассчитывали видеть в этой жизни.

Во время этой поездки случилось странное обстоятельство, о котором стоит упомянуть. Незадолго пред тем, в городе Задонске Воронежской губернии, происходило большое торжество по поводу открытия мощей Святого Тихона Задонского. Собравшись ехать в Москву с мужем, дочь моя особенно радовалась, что по дороге чрез Задонск будет иметь возможность поклониться новооткрытым мощам преподобного Угодника. Выехали они позднее нежели рассчитывали, а так как Юлий Федорович должен был приехать в Москву к известному сроку, то и вынужден был очень торопиться, дабы наверстать потерянное время. Он объявил, что будет ехать без остановок и отдыха, день и ночь, и, несмотря на настоятельные просьбы жены остановиться хотя на часок в Задонске, нашел это невозможным, что очень огорчило ее. Она не могла помириться с мыслью такой неудачи — упустить этот, вероятно единственный, случай в ее жизни, потому что обратно они предполагали ехать другим путем. Она надеялась уговорить его в дороге, но Юлий Федорович, при всей мягкости и доброте своего характера, остался непреклонен. Они ехали безостановочно, за исключением каких-либо неизбежных, небольших задержек на станциях. Приехали в Задонск после полудня, и тотчас же лошади были перепряжены. Екатерина Андреевна с тоской смотрела по направлению к монастырю, где покоятся мощи Святителя; всякая надежда была потеряна. Пришел станционный смотритель за подорожной. Юлий Федорович стал доставать ее из кармана, — нет ее! Не веря самому себе, он начал искать по всем своим карманам, выворачивал их, развертывал бумажник, портфель. — нет нигде. Он был поражен. Он аккуратнейший человек в мире, и никогда ничего подобного с ним не случалось. Очевидно, он или потерял подорожную, или забыл на предпоследней станции. В надежде на последнее, как более благоприятное, пришлось посылать на розыски нарочного, верхового, а так как станция находилась верст за 25 или 30 от Задонска, то возвращение его не предвиделось ранее завтрашнего утра; а в случае потери подорожной дело затянулось бы и подолее, да еще с присоединением больших хлопот и неприятностей. Эта неожиданная задержка крайне встревожила Витте, а жене, его доставила немалое торжество, так как она видела в ней явное содействие свыше к исполнению ее сердечного желания. Немедля она отправилась в монастырь, приложилась к мощам, отслужила молебен, все осмотрела не спеша, на досуге, и совершенно довольная возвратилась ночевать на станцию, подсмеиваясь над своим мужем, так несомненно наказанным за невнимание к ее благочестивому чувству. К утру следующего дня приехал верховой, к общему уже удовольствию с подорожной, забытой на станции.

Совершенно непонятна эта необыкновенная забывчивость, нисколько несовместная с аккуратностью Юлия Федоровича и совпавшая именно с приездом в Задонск, — не ранее и не позднее, — где так горячо желала остановиться Екатерина Андреевна, чтобы поклониться мощам Святого Тихона.

Незадолго пред тем, весной этого года, много шума наделала на Кавказе история с известным Хаджи-Муратом, первым наибом Шамиля. Хаджи-Мурат якобы поссорился с Шамилем и передался нашим войскам. Его привезли в Тифлис с большим триумфом, ласкали, канюлировали, увеселяли балами и лезгинками, возили по городу, показывали все достопримечательности и даже судебные места. Потом препроводили в Нуху, по его собственному выбору (как говорили), поближе к заветным горам. Там он пользовался как будто свободою, но под незаметным для него надзором. Князь Воронцов был слишком опытен, чтобы увлекаться излишним доверием. Однажды наиб поехал прогуляться верхом с своими нукерами и двумя, тремя казаками, в виде почетной стражи. На пути Хаджи-Мурат с нукерами стали стрелять в казаков, а сами пустились удирать в горы. Одного казака убили, другой успел ускакать и дать, знать в Нухе. Бросились в погоню, догнали близ селения Беладжик и, после сильного сопротивления, всех изменников перебили, а Хаджи-Мурату отрезали голову и привезли трофеем в Нуху. Это неприятное приключение очень встревожило князя Михаила Семеновича; он чуть было не заболел, и потребовал, чтобы голова Хаджи-Мурата немедленно была доставлена в Тифлис, для устранения всяких превратных толков и сомнений. Голову привезли в банке со спиртом и выставили в полиции на особом столике, где она красовалась три дня напоказ публике, собиравшейся на это зрелище с великим рвением и в великом множестве. Всем было еще памятно, что так недавно, в Тифлисе, пред этой головой расточались такие любезные улыбки, говорились такие сладкие слова и комплименты! Общее мнение утверждало, что ссора наиба с имамом была ничто более как штука, чтобы дать возможность Хаджи-Мурату познакомиться с здешнею местностью, все высмотреть, разузнать, и потом, удрав в горы, предоставить Шамилю все удобные шансы на всякий случай для его дерзкой предприимчивости.

В сентябре, побывав к Коджорах для делового свидания с наместником, я начал свои разъезды в Цалкском округе и прилегающих к нему возвышенных местах, для осмотра и приискания земель к поселению ожидавшегося прибытия в большом числе малороссийских казаков. Но это прибытие ограничилось небольшим числом семейств, кои были первоначально водворены в Боржомском имении, а потом переселились в Джелал-Оглу. Затем я повернул чрез Лорийскую степь, в вольное поселение Привольное, и большое армянское, Шулаверы, одно из многолюднейших армянских поселений в Закавказском крае, жители которого весьма достаточны и трудолюбивы. Оттуда я проехал, чрез Екатериненфельд, обратно в Белый ключ, где жена моя с семьей оставалась, поджидая меня. Осень в том году была прекрасная, как это часто здесь бывает. Мы воротились в Тифлис 17-го сентября.

В октябре я еще должен был съездить в Сартачальский округ, вследствие проекта о поселении, близ колонии Мариенфельд, изъявивших к тому желание персиян. Но оказалось, что персияне были почти все бродяги, совершенно неспособные к постоянному жительству и занятию сельскими работами.

6-го ноября последовало прибытие князя-наместника, а 8-го, на парадной аудиенции, мы поздравляли его с приездом и днем именин. Затем потянулась привычная канитель приемов, докладов, представлении и служебных занятий.