Чтение онлайн

Стразу после гибели Пима Фортейна голландская журналистка Имоген Вермюелен вынуждена была объяснять причины популярности убитого. Он был не похож на большинство политиков, выступающих с трибуны голландского парламента в Гааге. До того как стать борцом против мусульманской иммиграции, он безуспешно пытался сделать карьеру, читая лекции по марксистской социологии. «Откуда произошла его популярность? Фортейн говорил то, что многие люди думали, но не решались сказать. Он был настоящим популистом. Он отказался от привычной «гаагской» культуры: открыто признавался в гомосексуализме, не скрывал своих амбиций относительно поста премьер-министра, не изображал скромности. «Я хочу убрать грязь», – говорил он. И люди, уставшие от лицемерных политиков, рады были это слышать. Звезда Фортейна взошла не потому, что люди верили ему, а потому, что они совершенно не доверяли всем остальным политикам».

Гомосексуализм Фортейна стал своего рода знаком. Он, Фортейн, в отличие от французских националистов отстаивает не традиционные семейные ценности, а принципы терпимости, равноправия женщин и светское государство, которым угрожает ислам. Круг замкнулся. Логика мультикультурализма вывернулась наизнанку. Либеральная терпимость обернулась идеологическим обоснованием погромов.

Антиисламизм становится такой же объединяющей особенностью крайне правой идеологии в XXI веке, как антисемитизм в прошедшем столетии. Но неприятие антиисламизма вовсе не означает, что мы испытываем сентиментальную симпатию к фундаменталистам исламского толка. В XX веке большинство еврейских общин в Европе были светскими и либеральными, они существовали в гораздо более благоприятных социальных условиях, чем мусульманские общины в современном «христианском» мире. Потому среди европейских евреев почти не успела развиться фундаменталистская реакция (по принципу «противопоставим немецкому фашизму наш собственный, еврейский»). «Почти», потому что в Израиле на протяжении второй половины XX века крайне правая идеология все же пустила корни, отравив массовое сознание и проникнув в государственные институты. Сегодня мы видим все то же «столкновение фундаментализмов» на Ближнем Востоке. Израильская оккупация не оставляет палестинцам ни надежды, ни выбора. А фундаменталисты из «Хамас» и другие исламские правые превращают страх и отчаяние в топливо войны, которую они уже много лет ведут не только против оккупантов, но и против левых в самой арабской Палестине. Ситуация становится безвыходной. Люди, ставшие заложниками собственной ненависти, не способны найти решение реальных проблем.

Ответом на наступление крайне правых и пропаганду фундаменталистов может стать только культура солидарности. Именно солидарность была историческим ответом рабочего движения на попытки собственников столкнуть между собой людей на рынке труда. Класс объединился во имя общих интересов и преодолел страх. Там, где появляется классовое сознание, социальные противоречия становятся ясны и понятны. Исчезает потребность искать виновного, раскрывать заговоры. Зато появляется желание изменить систему.

Крушение «нового центра» происходило на фоне новой волны массовых выступлений. Полумиллионная демонстрация в Барселоне, за которой последовала всеобщая стачка в Испании, успешные забастовки в Германии и Англии стали наглядными доказательствами того, что классовая борьба вновь становится фактом повседневной жизни.

Рекорд массовости был достигнут в Италии, где число демонстрантов на улицах Рима превысило по некоторым подсчетам два миллиона. Причем эта беспрецедентно массовая демонстрация была лишь прелюдией к всеобщей стачке.

В Сиэтле 1999 года профсоюзные активисты и защитники окружающей среды вместе выступили против Всемирной торговой организации. Однако это было прежде всего символическое единство. В Италии 2002 года демонстрации антиглобалистов слились с забастовками рабочих. Во время Европейского социального форума во Флоренции в 2002 году профсоюзная и молодежная демонстрации объединились.

Время отступления закончилось. Перед левыми открываются новые перспективы. Ответом неолиберализму, разобщающему людей, противопоставляющему рабочих среднему классу, людей «Севера» жителям «Юга», расизму и фундаментализму, стала новая солидарность, культура диалога и совместного действия.

Именно солидарность– гражданская, демократическая, классовая – позволила создать демократические государства, разрушив сословные перегородки, подорвав аристократические и буржуазные привилегии. Именно повседневный опыт солидарности лег в основу социалистической традиции, которая объединяла левых на всем протяжении XX века.

Культура и даже формы религиозности будут меняться вместе с социальной реальностью. Вопрос в том, чтобы изменить общество, сделать его более справедливым, а людей действительно равноправными. Мы находимся лишь в самом начале пути. В современном обществе, состоящем из разных культур, этнических групп, рас и конфессий, культуру солидарности нужно формировать заново. Но это не значит, что она менее необходима. Как бы ни сложна была задача, другого пути нет.

Классовая борьба или «столкновение фундаментализмов». Вот единственно реальная альтернатива XXI века.

Английское слово «дефолт», в смысле отказа от платежей, прочно вошло в русский язык еще в 1998 году. Но дефолт потерпело не только правительство. В одночасье рухнула идеология, рухнула картина мира, сложившаяся у представителей среднего класса.

Нормой неолиберальной модели является постоянное перераспределение средств от реальной экономики в пользу финансовой олигархии и спекулятивного капитала. Рано или поздно такая система должна рухнуть. Но когда она рушится, обнаруживается, что сбережения, заработки и рабочие места нового среднего класса падают вместе с ней.

Во всем мире происходило примерно одно и то же, но мало где соотношение финансового капитала с реальной экономикой было столь диспропорциональным, как в России. Рост банковских структур и финансовых империй происходил на фоне и за счет развала промышленности. Разворовывание предприятий заложило основу финансового благополучия олигархов. Новый средний класс появился на свет для того, чтобы обслуживать экономику, созданную олигархами в соответствии со своими потребностями и представлениями. Неудивительно, что рано или поздно все это должно было рухнуть. И пострадать должен был именно новый средний класс, благополучие которого оказалось жестко привязано к заведомо нежизнеспособной системе.

Рубль рухнул. Закрылись банки. Пропали сбережения. Потеряли свои места преуспевающие менеджеры. Остались без клиентов рестораны и бутики. Бывшие руководители компаний ездили по улицам на дорогих машинах, предлагая свои услуги в качестве незарегистрированных таксистов.

Кризис 1998 года ударил не по самым бедным. Большинство населения уже и без всякого дефолта жило в нищенских условиях, порой месяцами не получая зарплаты. Они не могли потерять сбережения в рухнувших банках, ибо никаких сбережений у них не было.

То, что стало катастрофой для среднего класса в августе 1998 года, было повседневной реальностью для большинства населения страны на протяжении десятилетия.

Миф о рынке, вознаграждающем лучших и наказывающем худших, является ключевым мифом неолиберализма. Победители уверены в своей правоте и убеждены, что заслужили успех. Они твердо считают себя лучшими. Традиционные религии оставляли право отбора лучших за Богом. Неолиберализм экспроприировал Бога, передав его функции рынку. Если протестантизм XVI века учил, что через рыночный успех Бог награждает избранных, то для неолиберализма конца XX века рынок сам стал богом.

Увы, вера в этого бога сохраняется ровно столько времени, сколько продолжается рост биржевых котировок.

Когда рынок рушится, под его развалинами оказываются именно те, кого только что объявили «передовыми» и «лучшими». Именно те, кто больше всего зарабатывал, больше всего теряют. Возникает резонный вопрос: если система признала нас лучшими, за что она нас наказывает?

В 1998 году крах рубля знаменовал начало разрыва между средним классом и либерализмом. Причем не только в России, но и в мире. Катастрофа рубля была спровоцирована экономическими неприятностями в Восточной Азии. Предпосылки финансового краха вызревали в самом российском обществе, но именно азиатские проблемы послужили толчком для того, чтобы пришел в движение финансовый рынок, выявив всю свою иррациональность и нестабильность. В свою очередь Россия оказала прямое воздействие на Латинскую Америку. В считаные недели одна за другой стали рушиться валюты. Лучшие ученики Международного валютного фонда вынуждены были признать свою несостоятельность. Одна и та же политика проводилась в России, Бразилии и Эквадоре. Неудивительно, что результаты оказались схожими.